Никто, кроме Паруйра Севака, не ответит, кем был Паруйр Севак:
…Жизнь насмехается над Шекспиром
Своими трагическими драмами…
А мы — я и ты… играем в искусство,
И… с такой убеждённостью,
Какой не было и у героя Сервантеса.
Паруйр Севак был воплощённой борьбой за серьёзное и целостное, незамутнённое и полное силы слово, воплощённой тревогой о том крушении, свидетелями и жертвами которого стали мы все.
Он знал, что искажённое слово, искажённая идея, как раненый зверь, отомстят. И призывом, увещеванием, бичом тянул и гнал всех нас к истокам свободного, чистого, целостного, живого слова.
После Чаренца и до Маркеса, после Чаренца, до Маркеса и вместе со своей большой всесоюзной группой великой оттепели — у нас именно он ясно видел истину: самый надёжный способ убить человека, страну, социализм — плохая литература.
«В начале было Слово» было для него не праздной библейской стилизацией, а исполненным веры принятием той миссии великого слова, которое за тысячелетия до нас и на целые тысячелетия пером евангелистов создало Христа Бога и через Христа Бога вело целые народы и эпохи, а за одно тысячелетие до нас рукой великого Фирдоуси засвидетельствовало эту созидающую миссию: «Тридцатилетним трудом я оживил фарси, и из моего фарси восстал Иран».
Напряжённый труд Паруйра был до краёв наполнен этим сознанием — сознанием его самого и его слова, нашего слова, слова всех нас, — и он сумел напрячь всех нас. Своим появлением, своим пятнадцатилетним громовым шествием, врываясь, как ветер, приносящий весну, в каждый дом и каждую душу, он сделал слово, ожидания всех нас от слова, образ прошлого, настоящего и будущего в нашем слове — то есть образ нашего Бога во главе нашего шествия — составной частью общественной жизни. Он — или все мы благодаря его делу первопроходца, его беспокоящему, не дающему нам отдыха присутствию — сделали культуру частью жизни всего общества.
Так произошло, потому что в каждом из нас и во всех нас живёт твёрдое убеждение: поражениям стран и армий предшествует поражение их культур. Как верующие Мухаммеда, пребывают в размышлении культурно сильные народы среди бескультурной, неверующей массы, и поражение — не поражение, разгром — неизбежно.
Паруйр был средоточием глубокого понимания этой реальности.
Он был тем, кого ждали. Ни в каком другом случае мир армянского языка не превращался так мгновенно в огромный зал, дышащий любовью и достойной гордостью, как с его появлением.
Был великий Сарьян, был великий Хачатурян, был великий Сароян, был Баграмян и были другие, но ждали именно его: ему предстояло собрать вокруг себя всех их и ещё многих своих и чужих перед великим крушением и в надежде его предотвратить.
Его любили, при жизни ему поклонялись, он стал частью духовного мира каждого из нас и всех нас. Никогда прежде никто из нас не увёл за собой столь огромную траурную процессию. Он создал себя из наших ожиданий и стал неотъемлемой частью всей сегодняшней жизни.
Его живое присутствие в семьдесят пять лет лишь умножило бы те ряды прямых, высоких, несломленных людей, которые существуют сегодня в том числе благодаря неустанному труду сорокасемилетнего Севака.
18 июня 1999 г.