ПОПЫТКА АВТОПОРТРЕТА
Четверо моих дядей по матери, живших в райцентре, были на фронте; теперь призвали отца и его двоюродного брата Шакро — тот был также сыном тётки моей матери по отцу. Двое дядей, Айказ и Вардан, не вернулись; Шакро не вернулся; старший дядя Воскан вернулся, истекая кровью из незаживающей раны, начал пить и пьёт до сих пор. Другой дядя, Арташ, до фронта не добрался, фронта, думаю, не видел: был «трудным парнем». Вероятно, с согласия его отца, моего деда Ишхана, военкомат хотел избавить город от его беспокойного присутствия, но всякий раз он умудрялся сбежать обратно. Арташ недавно умер от рака; Шакро оставил пятерых детей, двое погибших дядей детей не оставили. И это не самое печальное, потому что в нашей деревне Ахнидзор, далёкой от центров и тогдашней цивилизации, многие парни не оставили даже фотографии. Если их облик случайно повторился в других юношах их рода, какая-нибудь старуха иногда вспоминает, что был такой в далёкое довоенное время. Отец жив: прошлым летом он косил мою любимую поляну, тёмный дрозд, словно домашняя птица, клевал за ним и очень встревожился при моём появлении. По его убеждению коренного жителя, на их со стариком-косарём поляне я был чужаком. Но сейчас речь о том миге, когда тридцатитрёхлетний Игнат, прекрасный плотник и молчаливый земледелец, и его тридцатидвухлетний двоюродный брат Шакро — бригадир, активист, вообще человек, всегда урвавший какую-нибудь должность у деревенских сильных мира сего, — стоят перед районным военкомом. А между ними и военкомом стоит мой дед Ишхан, человек влиятельный, или же беспомощность его родных из далёкого Ахнидзора в этом чужом городе вынуждает его быть влиятельным: он обязан помочь сыну своей сестры и мужу своей дочери, моему отцу. Хорошо объяснив военкому, что эти двое оставляют после себя восемь сирот, дед сумел пока отсрочить призыв одного из них. Один должен остаться в деревне и быть мужчиной во главе двух семей. Эти распорядители человеческих судеб на минуту предоставили выбор между жизнью и смертью самим Шакро и Игнату: пусть решат между собой, кто идёт на фронт, а кто возвращается в деревню. Но дед вдруг понял: блеск военной жизни может прельстить Шакро, любителя хороших коней, песен, хорошей одежды, хромовых сапог и распоряжений, и тот же блеск может отпугнуть застенчивого, нелюдимого Игната. И дед выбрал сам: «Игната отдаю? Игната и отдаю, парень, Игнат бессловесный, беспомощный, деревне Игнат не нужен». Случилось так, что вслед за Игнатом забрали и Шакро. В солдатской шинели я помню и деда Ишхана. К нам, восьмерым детям без взрослых мужчин, прибавились ещё трое сирот из деревни Дсех; из далёкого Санаина привезли в Ахнидзор и столетнюю мать Ишхана. Долгими зимними ночами мы, старшие дети, едва умея складывать слоги, пытались читать этому классу грудных детей и старух единственную художественную книгу в доме — роскошное юбилейное издание «Давида Сасунского» 1939 года, с шуршащими защитными листами перед иллюстрациями. И общая наша бабушка, сестра Ишхана, отобрала книгу, закрыла её, обманула, сказав, что рассказывает ту самую историю, и рассказала кошмар своей жизни. Может быть, когда-нибудь я сумею пробудить наше детское дыхание тех далёких ночей, наше понимание, непонимание, страх, вновь понять скрытность и намёки старухи, открыто потерявшей всё, хотя даже сказочно ясный рассказ о той жизни мало что открыл бы нам, детям от трёх до десяти лет. Может быть, сумею. Но уверен: обязательно расскажу, как потомственного труженика поставили перед собой, осматривают и решают, что он не годится добывать среди людей хлеб своим детям, — а он согласен.
НАМ ПОВЕЗЛО: в Махачкале призывников рассортировали и негодных отправили обратно в военкоматы. Отец пришёл с четырьмя такими же; те четверо стали радостью нашего колхоза, а отца районный военкомат отправил в трудовой батальон на лесозаготовки — в наших лесах от Дсеха до Ахнидзора рубить и валить деревья, сплавлять их талой и паводковой водой, строить запруды, вылавливать, грузить, пилить лес. С окончанием войны лес вновь перешёл к лесхозу, а лесхоз вышел из подчинения военкомата. Но содержание армейских времён с трудом покидало удобную форму этого хозяйственного учреждения: по привычке рабочим выдавали ежедневный паёк хлеба, с окрестными колхозами спорили о правах на лесные поляны, владели сенокосами и пашнями, держали тягловый скот — волов — и молочно-мясное хозяйство. Были вроде бы и рабочими, и крестьянами; отец не собирался уходить оттуда в наш бедный колхоз. Значит, не так уж был негоден, как полагал Ишхан…
Опубликовано частично. Полную версию можно скачать (PDF).