Несмотря на довольно деятельное присутствие нашей великолепной семёрки, Паруйр Севак был человеком призванным и ожидаемым. Он был призван как сын, дорожащий честью своего дома, как учитель и наставник той же семёрки и многих других, самых разных семёрок — чтобы освободить время своей и их страны от клейма бесплодия слова и дела.
Никто после Чаренца, ни один другой человек не говорил о нашем слове столько, сколько Севак. Значит, он был призван совершать переворот в умах; он поднимал своих собратьев по миру слова, побуждал к восстанию весь свободный мир речи.
Севак был призван — и пришёл. Он был ожидаемым человеком: это значит, что общество с полуслова слышало в нём то широкое, полнозвучное слово, которого само ждало. Он был человеком, которого ждали: это значит, что страна, утратившая слово и свободу, хотела обрести своё слово устами сына — и обрела его или с полной верой думала, что обретает, потому что жаждала обрести.
Он не обманул надежд. Со свежим дыханием чистого ветра он вошёл в дома и на площади всех нас, встряхнул нас по всему армянскому миру и по всей огромной державе, призвал встряхнуться и открыл нашу силу — преодолеть оцепенение покорности и смерти, взять в свои руки собственную судьбу и наше призвание свободного человека.
Паруйру сегодня было бы всего семьдесят пять, и он был бы здесь. Но таких обновителей, как он, чьи усилия и мучения, чья тревога и протест, история и пророчество были направлены на то, чтобы увести наш корабль дураков с пути крушения, мы изгнали из того обречённого времени, с того корабля дураков. Рухнула страна урезанного, изнасилованного, побеждённого насилием слова. И та страна — не их страна; Паруйр Севак — не её житель.