Осенним вечером она возвращалась с водой. Вёдра были тяжёлыми, а она ещё девчонка, едва девушка: несла-несла и ставила их на землю. Бабушка обмотала её голову шалью, провела концы под мышками и завязала на спине; она была похожа на деревенскую куклу. Тонкое платье не грело, было холодно, вёдра были тяжёлыми, но внутри пряталась радость. Причиной радости был сын Арзуманянов, который кружил вокруг неё на велосипеде, мчался вперёд, уезжал далеко, возвращался и кружил, отставал и снова подъезжал. Вечер был какой-то глухой, других звуков не было — лишь слабое шуршание велосипеда и тусклый его свет. Ещё не стемнело, велосипедный фонарь освещал только себя, но сын Арзумановых хотел понравиться девочке и зажёг фонарь. И девочке нравилось, в ней жила какая-то женская радость. По обе стороны дороги тянулись ограды садов; дорога была пуста, были только они. Потом за далёким поворотом вышел и, покачиваясь, пошёл навстречу её пьяный брат. Они уже дошли до калитки своего двора; сын Арзумановых вырвался из круга и помчался в даль дороги, а она вошла во двор.
Она вошла во двор: младший брат, держа в объятиях гуся, гонялся за старшим, а старший в ужасе убегал и кружил между деревьями. Хотел подбежать к матери, но у матери были чужие люди, стыдно. Их мать и её мачеха стояла во дворе, скрестив руки на груди, перед светлым, открытолобым Нерсесом, сыном её тётки по отцу, и незнакомым большеголовым человеком: тёмный, застенчивый, некрасивый, он играл концом прутика с носком своего ботинка. Сына тётки она любила; поставила вёдра, подошла поздороваться за руку, потом протянула руку тёмноголовому некрасивому и тут поняла: Нерсес привёл его с другой целью. Она похолодела, застыла и возненавидела Нерсеса. Тут калитка распахнулась и во двор вошёл её пьяный брат Воскан; она проскочила мимо него, выскочила со двора и побежала к бабушке. На велосипеде вокруг неё, то впереди, то сзади, ездил сын Арзуманянов, но она видела его и не понимала.
Она упала к бабушке на колени, спряталась у неё на коленях — это было её единственное укрытие. Она помнит, как говорила: «Большеголовый, тёмный, некрасивый». Она зарылась у бабушки на коленях, хотела исчезнуть в её юбках, вот-вот пропадала в её подоле.
— Некрасивый… тёмный… большеголовый… бедный…
Потом бабушка плакала песней и расчёсывала ей волосы. Так, без шали, в одном платье, она была тоненькой девушкой, словно однолетний побег, а бабушкина песня была о сироте, брошенном в лесу: «Лань придёт, накормит грудью». «Лань придёт, накормит гру-удью». «Лань придёт, накормит гру-у-удью».
— Ветер придёт, будет качать… баю, милый сиротка, баю… Лань придёт, накормит грудью.
«Лань придёт, накормит грудью», — пела бабушка и расчёсывала ей волосы, а в открытых дверях стоял сын Арзуманянов, смотрел и моргал.
Мачехе было жалко отдавать ей кофту. Засунув голову в шкаф, в богатом доме Ишхана она выбрала кофту, тайком вертела её, потом уже открыто сравнивала кофту с девушкой и жалела кофту. Пьяный брат Воскан неподвижно держался за садовое дерево: двинется — упадёт. Отец Ишхан на минуту сомкнул глаза на тахте, чтобы вскоре наброситься на какую-нибудь работу. Младший брат сумел стащить что-то из отцовского кармана — наверное, деньги: половину спрятал себе за пазухой или ещё куда, а половину держал в кулаке и хотел тайком от матери отдать сестре. Скользил по дому туда-сюда, как кошка, сумел притереться к сестре, будто проходит мимо, скрываясь от матери. Но его мать и её мачеха увидела, подошла отнять у него из рук, а он выскочил из дома под столом. Что-то, наверное, хотел отдать сестре и самый жалкий и совестливый из них — боязливый брат, отступивший в сторону с согнутой шеей и боявшийся матери. Отец Ишхан вскочил, как ужаленный змеёй, искать какое-нибудь дело и на ходу сказал жене о кофте: «Дай, дай, дай, дай, женщина, не жалко, дай». А выходя из дома, проходя мимо неё, сказал о большеголовом некрасивом парне, сидевшем на наружной тахте и игравшем концом прутика с носком ботинка: «Парень хороший… умный, работящий… не пьёт».
— Эй!
— Дай, дай, дай, не жалко, дай же.
Мачеха принесла кофту, примерила на неё, сказала: «Не жалко, надень, холодно».
— Надень, холодно, не жалко.
Из двора или сада донёсся голос отца Ишхана: «Опаздываете, поезд уходит». Но она и большеголовый некрасивый — Симон — стояли на веранде неподвижно, особенно она. Внутри неё вот-вот собиралась смелость, вот-вот появлялись слова: из этого богатого дома она так, голой, не уйдёт; этот ковёр, эти ковры… эти подушки, эти тёплые постели… эта чистота… эти степенно сидящие во дворе коровы… и особенно ковры, и среди них особенно один… И тут от садового дерева оторвался и пьяным рывком подошёл брат Воскан: «Ей пятнадцать лет, чью это сестру замуж отдаёшь, дарпасец?» Но упал на ступенях веранды и так и заснул.
Она посмотрела на Симона, и Симон встал. Она посмотрела, и Симон выпрямился. Выпрямился и в том холодном вечере, в том горьком мире сглотнул слюну. Они шагнули, чтобы спуститься с веранды Ишхана и больше никогда не оглянуться на этот богатый, чистый и скупой дом, где было всё, кроме лёгкости сердца.
Был ли с ними Нерсес, не был ли? У дверей хлева он, кажется, помогал Ишхану или стоял рядом с работавшим Ишханом, но потом вдруг появился на станции в чёрной кожаной куртке, с городскими друзьями. Он был очень уверен в себе, Симон рядом с ним был очень жалок, и на минуту она почувствовала отвращение к Симону и отстранилась, но в следующую минуту возненавидела Нерсеса и пожалела Симона.
Спускаясь к станции, под кладбищем она остановилась, посмотрела на Симона, посмотрела на кладбище и опустилась на колени, склонилась.
— Нет, плакать нам не пристало.
Она посмотрела на кладбище, посмотрела на Симона и теперь помнит, что сказала: «Моя светлая мама…» Симон отвернул голову и сглотнул, и она помнит, что сказала: «Будем жить». Но в этом человеке не было воли жить и побеждать, и она бросилась на землю, била землю и рыдала: «Пояс моей светлой матери остался во вражьем доме… Серебряный пояс моей матери остался во вражьем доме… Ковёр моей матери… Ковёр моей светлой матери с красной ланью… Килим моей матери с золотым павлином… Браслет с белой руки моей матери». Но рыдала только она, мир был глух, земля была сухой и холодной…
Опубликовано частично. Полную версию можно скачать (PDF).