Хозяин

1

В грязном, тесном заводском городке в ущелье, в своей богатой, чистой, роскошной квартире некрасивенькая, худенькая, милая дочка нашего начальника увидела детский сказочный сон, проснулась и рассказывала его своему маленькому всемогущему отцу. Но это был также сон отца, также сон столетней бабушки.
— Значит, бабочка, — рассказывала девочка, — бабочка.
— Бабочка Алла или речная? — подсказывал отец, тоже ещё не вставший с постели. Девочку любили, и она знала, что её любят.
— Настоящая бабочка, красная, зелёная, — говорила девочка.
— Значит, бабочка Алла летает у реки с красной бабочкой, — добавлял отец.
— Но ты не слушаешь, — говорила девочка, — не слушаешь.
— Слушаю, — говорил отец, — старые яблони...
— Почему старые?
— Ладно, красивые деревья. Дальше?
— Значит, пруд, рыбки, цветы, — рассказывала девочка.
— Мостик, — бросал отец.
— Мостик, — принимала добавление девочка, — над речкой мостик. Но ты не построишь, не построишь, не построишь.
— Эх, Аллочка, нет у тебя воображения. Чего ты просишь-то, чтобы мы что-нибудь построили?
Столетняя мать нашего начальника подавала сыну кофе и очень удивилась сну девочки. «Этот ребёнок сам увидел сон или мой старый сон рассказывает? — сказала старуха. — Ой-ой, я увидела — мой папенька-князь исполнил».
— Послушаем, что ребёнок рассказывает. Рассказывай, — наш начальник направлял новый сон ребёнка и старый сон старухи к одной реальной цели.
— Бабочка, — говорила девочка, с блестящими утренними глазами, ещё во сне, — речка, деревья, я и Тузик...
Старуха предалась давним воспоминаниям.
— Мой папенька построил. Если бы крестьяне из вражды не спалили, сейчас и вода, и дерево, и роза, и соловей были бы наши; крестьяне приносили бы мацун и мёд.
— Их собака укусит нашего Тузика, — сказала девочка.
— И сами они неотёсанные, и собаки их, — сказала старуха.
А наш начальник тем временем посерьёзнел, насторожился и открытыми глазами видел самый красивый уголок нашей земли, где прежде были мельница и сад нашего деда, теперь разрушенные и заброшенные.

2
Но мы тоже люди и имеем свои сны. Полусонные, полупроснувшиеся, мы лежали и видели тот же речной берег: будто ещё молоды, засучив штанины и рукава рубахи, купаем коня в речке, а невестки и девушки из Овита возвращаются из ежевичных зарослей, толкая друг друга локтями, показывают на нас и стыдливо говорят: «Девка, он помолвлен», «Ты погляди, кого этот негодник захватил», — и украдкой смеются.
Проснулись от шума трактора и автомобилей, выскочили из комнаты, посмотрели: по крутизне старых гумен ехала маленькая грузопассажирская машина того, кого называли руководителем объединённых хозяйств Овита и Цмакута. За ней — грузовик с кузовом, полным людей, за ним — трактор-бульдозер.
Наша сухощавая супруга накрывала на веранде чайный стол и сказала:
— Это не по лесной части. Наверное, дела на гумнах.
Мы глянули исподлобья, бросились внутрь одеваться.

3
Отряд, призванный построить для начальника нашего лесхоза особняк на берегу реки, поднялся на заброшенные гумна этого села Цмакут, остановился у дверей старого большого коровника, вылез из машин. Там были руководитель объединённых хозяйств, овитец, которого тайком считают нашим братом; его шофёр; заведующий животноводческой фермой, сын нашей сестры; сын Мурадовых, которого народ тайком считает нашим потомком; два брата руководителя хозяйств — мастера пилы; группа других ребят-рабочих и три непонятных существа в кожаных куртках, не знаешь, считать ли их преступниками, тайной милицией или спортсменами. Пришли разобрать старый большой пустой хлев, передать дерево на строительство особняка. Бессердечно, бездушно, равнодушно и вдобавок деловито приставили лестницу, поднялись на крышу с чердаком, вошли в хлев, осмотрели потолочные балки и дубовые столбы, пересчитали эти балки и столбы: «Двести». Сбросили с чердака черепицы, высунули головы из отверстия, крикнули «ку-ку» и похвалили стройматериал: «Здание полностью обеспечено». Удивились цифре — прежнему поголовью скота этой бедной деревни: «Здесь двести голов одних только коров стояло». Предложили черепицу с чердака не спускать и складывать по одной — «Кому нужна, там ведь будет крашеная жесть?» — а закинуть тросы и тянуть трактором: «Десять дней работы за два сделаем». И что Америка старые здания просто взрывает: «В кино видел». — «В сталь заковывают и взрывают». Сын нашей сестры ни на секунду не отставал от руководителя хозяйства: дела были плохи, старался понравиться своей готовностью, и здесь у него, хотя он был здешний, не было ни голоса, ни воли, ни сострадания к погибающей деревне. А возле этих деловых, бездушных людей наш конь был единственным бедным, старым и живым: недалеко от хлева, на ушедших, заброшенных полях он стоял и смотрел на суету. Собрались у дверей хлева, по случаю начала работы уже открывали бутылку водки. Некоторое сомнение было лишь у руководителя хозяйства, но не такое, которое могло бы заставить его воспротивиться работе: он просто немного колебался. Ему дали в руку стакан, и в этот миг он заметил нашего коня, засмеялся и сказал:
— Наш брат Ростом.
Это имя не оставило равнодушным сына нашей сестры. Он сказал:
— Чем меньше будем его имя поминать, тем нам лучше.
Один из кожанокурточных присел и объяснял двум другим сигаретами, складывая их по образцу сруба, каким должен быть особняк. Это было интересно, заинтересовало и остальных. Нашлись понимающие: «На один только сруб особняка пойдёт тридцать кубометров чистого дуба». — «Здесь найдётся», — о коровнике. У сына нашей сестры был ответ: «Не найдётся — вон живое стоит».
«Живое стоит» — это был вековой лес.

4
Хрипя и задыхаясь, мы вышли на гумна, сказали о коне, который настороженно смотрел на нас: «Ты», — пошли к хлеву. У хлева были входы с обоих концов: вход для скота, у которого сгрудились разрушители, и другой. К этому входу была пристроена дощатая пристройка, жильё доярок и скотников; заперто. Сквозь узкую щель двумя пальцами мы достали изнутри ключ, открыли замок, вошли. Здесь люди жили, радовались, печалились, гордились — теперь заброшено. От прежней жизни осталось ещё пару следов: красный флаг в углу и доска почёта с доярками, с коровами и доярками, с коровами, с тяжёлым быком Донбассом и рядом с ним нашим бедным дядей, маленьким как ребёнок, с детским прутиком в руке. Мы закрыли глаза перед воспоминаниями, подошли, взяли свёрнутый флаг с его места в углу. «А что, — сказали, — вот как?» Подошли и распахнули двери, соединявшие пристройку прямо с хлевом.
Ряд окон сноп за снопом давал свет всем отделениям: прямые столбы, прямые стойла, дощатый пол и глубокая тишина. Тоска съедала нас. Мы остановились, опустили тяжёлые веки, постояли так, потом пошли к выходу, откуда доносились голоса и были видны человеческие фигуры.
На дверной раме было прежнее место флага. Минуту мы застыли в дверях против света, потом воткнули древко флага на старое место, притянули за собой двустворчатую дверь, протянули руку и потребовали: «Дайте замок». Опустив тяжёлые веки, ждали и опять сказали:
— На нём замок был, дайте сюда замок.
Растоптав их сигаретный сруб, мы прорезали строй кожанокурточных, встали среди тех, кого считали более или менее здешними: сына нашей сестры, директора, которого считают нашим братом, его братьев, остальных. По одному посмотрели на всех и сказали:
— Чужой вы народ, не знающий этой земли. Кто вас сюда привёл?
Руководитель хозяйства, считающийся нашим братом, позволил себе посредничать между нами и людьми. Пытаясь взять нас под руку, сказал:
— Не хотели тревожить твой сон. Знали, что должны сообщить тебе наше решение.
Мы повернулись к нему спиной и сказали:
— Ты первый враг этой земли. В другой раз чтобы мы тебя на нашей земле не видели. — И повторили: — Кто привёл этот враждебный, этот чужой народ в эту незнакомую землю?
Сын нашей сестры чувствовал, что взорвёмся на него, и внутренне готовился ответить. «Ты?» — сказали мы; тут наше внимание привлекла лестница на чердак. Прорвавшись сквозь кожанокурточных и на этот раз удостоившись их задиристого издевательства — «Кто этот вол?» — мы подошли, зашвырнули лестницу на чердак, сказали стоявшему там сыну Мурадовых: «Слезай. Как залез, так и слезай». Вернулись, по дороге ответили на слова и вражду кожанокурточных: «Не вол мы, бык, бугай; знайте хорошенько своё стадо». И двинулись на сына нашей сестры. Хлопая себя по шее, сказали: «На этих, этих, этих плечах ты вырос. Не знали, что растим собаку для чужой двери». Это был гнев своего, но он принимал нас именно за врага. И всё же поступили мы тоже как старший в доме: одной рукой взяли его за загривок, оттолкнули, отогнали в сторону, сказали: «Чтобы глаза мои тебя здесь не видели, разрушитель». Вернулись и, проходя, нарочно и случайно столкнулись с руководителем хозяйств, отшвырнули его, сказали: «Огненного жеребёнка Цмакута под тебя, недостойного, предал — получил ферму. Опять, да, себя начальником назначил? Из этого бедного кладбища что теперь обещал?»
Подошли, прислонились спиной к двери хлева, сказали: «Умерли мы, но не настолько умерли. Кто вы?»
Тот, кого называли руководителем хозяйств, с важными, тяжёлыми жестами начальника попытался объяснить обстоятельства: «Ведь решение есть, по закону, в этой стране без соответствующего права...» Но он и был пьяницей, прихлебателем, именно он больше всех нас раздражал.
— Молчать! — закричали мы. — Знаешь, что твой вид нас с ума сводит, и всякий раз приходишь, торчишь здесь.
Мы повернулись к кожанокурточным.
— Кто вы, дорогие?
Голоса у них не было, было спокойное враждебное чувство убийцы: только бы лёгкая команда со стороны. Мы сказали:
— Мы в ваше село вошли, дом сожгли? На мать вашу косо посмотрели, дорогие? Что вы смотрите как враги?
Наш потомок прыгнул с чердака, свалился перед нами, с гордым достоинством поднялся, смерил нас с ног до головы, отошёл в сторону.
— Тут уж тебе сказать нечего, — сказал тот, кого считают нашим братом. — Он твой земляк, сын Мурадовой Эли.
О Мурадовой Эле у нас были тяжёлые воспоминания. Мы закричали:
— Отца нет? У отца имени нет? Пришли смеяться над нашей печалью? Двести коров стояло в этом хлеву, каждый май двести телят выходило из этой двери, жизнь и радость были здесь, а вы теперь что, как вороны-падальщики...
Так называемый руководитель хозяйств потерял здесь всякую надежду. «А, ладно, — сказал, — двести», — махнул рукой, повернулся уходить. Но слова его взбесили нас.
— Если правду хочешь — двести двадцать. Двести двадцать четыре! — уточнили мы. — Этот флаг не случайно здесь испокон веку.

5
Потом мы привязали нашего неосёдланного коня у дверей старой конторы, сами поднялись на веранду, где был наш ровесник, приказчик, бормотали бессвязные слова и, считая, что победили, враждебно, презрительно смотрели на вереницу машин, которая пересекла овражек и подъезжала к домам напротив. Перед нами у двери конторы стоял бронзовый победный памятник погибшим ребятам, а перед памятником стояли мы; сходство наших поз не ускользнуло от насмешливого глаза приказчика. Он сказал:
— С аппаратом в руках ходили. Может, тайком тебя сняли — статую по твоей фотографии сделали.
Мы смутились, сказали:
— Ещё чего, ну... Сорок восемь ребят погибло, хоть бы нам частицу одного иметь. Они святые были, — заключили мы.
— Погибли, стали святыми, — сказал он.
Машины остановились на дороге, люди вышли и, переговариваясь, поднялись к старому дому Мурадовых. Ходили вокруг, открыли дверь, вошли. Мы насторожились, тревожились. Приказчик сказал:
— Кто-нибудь из них среди этих людей есть?
Маленький директорский грузовик поехал обратно к середине села, но ещё до его приезда, до того, как услышали суть дела, мы угадали их намерение: сильно свистнули и нашим звонким голосом крикнули:
— Что вы делаете в этих развалинах, чего хотите от этих несчастных развалин, эй?
Они разговаривали между собой и, кажется, не собирались отвечать. Потом так называемый директор сказал своим: «Скажи: и это твоё дело? Тебе-то что?» Разъярившись, мы завопили: «Эй, как это?» Директорская машина подъехала: её посылали за водкой. Шофёр, заходя в магазин раньше приказчика, сообщил:
— Хотят снести. Там два хороших камня от камина.
В сторону склона напротив —
— Нас видишь? — закричали мы. — Хорошо видите? Это наше место. Этот дом — наш вид. Наш вид, не ваш. Мы будем стоять здесь, а тот дом должен быть. Забирай своё барахло с этой земли!
Тот, кого называли директором, ответил:
— Хозяин здесь. Тебе говорить не положено.
— Мы придём, ещё приведём тебе хозяина — мало не покажется! — завопили мы. В магазине приказчик и шофёр засмеялись, а мы снова сказали людям напротив: — Устроим вам чёрный смех! Убирайтесь из моего вида! — и рванулись идти...

Опубликован фрагмент. Полную версию можно скачать в формате PDF.