Из Москвы в Ереван, над Цмакутом, добираются минут за сто, а чтобы из Цмакута добраться до Еревана, надо ехать день и ночь.
— Наша деревня, дорогая сватья, далеко-далеко…
— Так говоришь «далеко», будто она за пределами Армении.
— За пределами Армении, за пределами всего мира.
Там днями и годами ястреб делает один и тот же круг над деревней и курами; из-за холмов срывается град — бить посевы и перепелов; ветер срывает крыши ульев, и ульи заливает дождём. Ребёнок, посланный за лошадью, теряется на одном склоне ущелья; на другом стоит мокрая лошадь, а ущелье наполнено шипением чёрного потока. Большая скала уже сто лет как треснула и всё не обрушивается, не обрушивается, и человек не знает: строить дом на ровном месте под скалой или выше дома Симона, на краю поляны? А если ни там, ни там — редкий ведь случай — связать несуществующие пожитки и переселиться в Ереван? У Симона всё хорошо устроилось: в Ереване есть сын, а от жары спасаться — Цмакут, готовая тебе дача. Агун своего добилась: со дня замужества — город, город, город. Хотела всего-то чего-нибудь вроде Манаца, а вот уже есть двадцатипятилетний сын в таком месте, как Ереван.
— Серо!
Осталась должна Парандзем тридцать яиц. В прошлый раз сын сказал: «Яйцо стоит десять копеек, рынок у нас под носом». Не понимает, пошёл в дядю по матери, никогда хорошо жить не будет, денег считать не умеет: горстями получает, горстями тратит. Жена у него должна быть хозяйственная.
— Серо, пятьсот яиц по десять копеек — сколько денег?
— Раз ты меня с собой не берёшь, я не скажу.
— Арифметику выучил? Что это ты читаешь?
— Раз ты меня с собой не берёшь, не твоё дело.
— Запиши на бумажке: тридцать яиц Парандзем.
— Раз ты меня с собой не берёшь, я не напишу.
— Вскочи! Иди посмотри, лошадь пасётся или запуталась.
И тот сын в арифметике был слаб. Собирался на экзамен, рубил дрова, порезал ногу. Неглубоко порезал, но раз надо было идти на экзамен, расплакался: «Болит, болит, болит». Сирануш сказала: «Агавни, ты женщина пострадавшая, оценку поставлю, но без арифметики у твоего ребёнка будущего не будет». Она сказала: «Если в родню из Ванкера пошёл, не пропадёт. А если, дорогая Сирануш, он цмакутский, хоть бы и в алгебре был силён». Интересно, Сирануш читает его статьи? Вазген читает и не одобряет: «Если стану писать, лучше него напишу». Пустомеля, у нас и чернила есть, и ручка — пиши.
— Серо.
— Что?
— Дорогой профессор Серо, записал тридцать яиц Парандзем?
— Раз ты меня с собой не берёшь, я не профессор.
— Я о том же. Сто яиц да ещё пятьдесят — сто пятьдесят?
— Что ты говоришь?
— Говорю: ты Серо-пастух. — Когда и в восьмом классе он провалился по алгебре, Симон сказал: «Хорошие трудодни и деньги выходят, пусть, жена, идёт ягнят пасти». Пусть идёт пасти ягнят. Ни борьбы, ни воли, ни желания хорошо жить. Картошка ты — картошку и ешь. — Вставай. Я Арменака заставляла работать. Найди старую книгу, бумага кончилась.
Ребёнок подошёл к шкафу, посмотрел, потом пошёл за стулом.
— Там ненужных книг нет, полезай наверх.
— Раз ты меня не берёшь, я яйца разобью.
— Ну-ну!
— Разобью.
— А ещё что-нибудь хорошее умеешь?
— Раз ты меня не берё-ёшь…
Арташ грабил колхоз, грабил, а доля мальчика — ковёр и постель. Тронешь подушку — его неряха перья, как ощипала, так и набила в наперник.
— Ну хорошо, взяла я Серо с собой, дальше что? Корова пришла, телёнок не пришёл. Твой отец с поля пришёл — дома ни огня, ни воды. А отец голо-одный, голодный, пить хочет, пить. Свинья не пришла, коршун унёс кур, Мурадов Зевака по дороге в поле содрал с груши жердь. Куры снесли яйца, некому собрать — кошка съела. Приехали из Еревана — глядим: не дом, хлев. Хорошо?
— Мне-то что?
— Всё, что в этом доме, твоё, и дом тоже. Я и твой отец — твои рабы, то есть слуги.
— Не нужны.
— И брат твой так говорил. А теперь смотри: его Серо отправляет ему еды на всю зиму. Знаешь почему? Заворачивай, говорю. Отправляет, чтобы, как придёт время университета, он своего Серо в университет устроил. Вот так, по одному заворачивай, сюда клади. Интересно, из какой породы будет невестка? Есть такая шипящая змея: расставит ноги над мужчиной — «это мой мужчина». Его не мать родила, он сразу готовый был. Есть порода нерях: ты приноси, приноси, приноси, а в доме пусто. Была бы светлая, высокая, с длинными тяжёлыми волосами, рожала бы здоровых детей… Завтра разогреете ту еду, послезавтра придёт Назик, приготовит; не дай ей много масла положить. Послезавтра, когда отец с работы придёт, скажешь: «Отец, каждый день государственное, государственное, другие своё сено привезли, наше осталось в горах. А если снег выпадет, трудно будет, да, отец?» Иди прибавь радио, хорошую песню поют. Всю жизнь хотела поющего сына, а вы глухие родились.
— А разве брат плохо поёт?
— Брат… Всё бы его горе на себя взяла. И поёт, и пишет, и смеётся, и друзья у него хорошие… Ох, спина. Вырастешь, пойдёшь в ветеринарный университет, станешь ветеринаром, правда, дорогой Серо? Станешь ветеринаром — и заворачивай, и слушай — приедешь в деревню. У тебя будет дом в городе, у брата — в деревне. А я буду вашей матерью, сяду, хорошенько отдохну. Отец будет вам пчёл держать. А если матери уже не будет, не забывайте: придёте к моей могиле, скажете: «Мама, мы стали теми, кем ты хотела». Услы-ышу. Записал тридцать яиц Парандзем? Пусть не знает покоя под землёй твой дед Ишхан. Мир полон парней, а мне: иди, Агун, сделай из Симона человека, из хлева дом, из Арменака Арменака. Делай, делай, а потом уже ни здоровья, ни сердца смеяться. Пусть другие из дворца во дворец ходят, а мне Бог назначил Цмакут и в Цмакуте — Симона. Ты цветок, каждую весну будешь цвести. Придёшь, дорогой Серо, станешь у моей могилы: «Мама, Арменак здоров, я здоров, мы пошли по твоей дороге».
— Опять начала? Сейчас яйцо разобью, слышишь!
— Не плачь, ты не будешь из их слабой породы.
— А сама почему плачешь?
— Я имею право. Твой хороший дядя Адам схватил меня за руку и в январе выставил за дверь: «Уходи, ты не для этого дома». Твоя бабка Арус каждый день заставляла меня кровавыми слезами плакать. Твой дед Абел, провались он, с поля приходил: «Ты ещё здесь?» Просыпался: «Ты ещё здесь? Собачья у тебя морда, собачья». А твой хороший отец стоял рядом, рот набок. Звали меня не Агун, а арнаут, курдянка, очень много я ела их несуществующего хлеба. Сын твоего дяди, Грачик, был с палец ребёнок, а научили его: говорил «арнаут» и камнем бил. Вот так, дорогой Серо. А моя тётка Манишак… моя тётка Манишак… Вскочи, вскочи с места! Сидишь, зад тяжёлый, как твой дед Абел, будто весь мир скосил и принёс. Лошадь уже запуталась, беги. Быстро, пусть твой дед Абел провалится, скорее!
— Правильно делали, что говорили.
— Что правильно делали?
— Что называли арнаутом.
— Молодец.
— Тогда зачем ударила?
— Беги смотреть лошадь, а то если я встану…
«Агу-ун!»
— Видишь, уже не арнаут, у меня имя есть, зовут Агун. Агавни. «А-у-ун!»
«Агу-ун!»
— «А-у-ун!» Скажи: что?
— Не скажу.
— Это твоя бабка, пусть кричит сколько хочет.
— Кричит — пусть кричит.
«Агун, Агу-ун!»
— Скажи: что?
«Серо, Серо-о!»
— Чего-о?
«Серо-о!»
— Да чего?
«Мать твоя что делает?»
— Скажи: едет в Ереван. Скажи: собирается, времени нет.
— Едет в Ереван, собирается!
— Скажи: времени нет.
«В Ереван едет?»
— Да-а!
«Пусть на минутку выйдет».
— Скажи: времени нет, занята. Теперь я нужна, теперь у меня имя есть, теперь зовут меня Агун, уже не арнаут. Беги к лошади. Радио оставь включённым.
В городе что-то делают: радио поёт и говорит, утюг греется, во всех комнатах горит свет, печка греет, а счётчик не считает. Что-то делают — и всё это бесплатно…
Полную версию произведения в формате PDF можно скачать здесь…