Сам он поставил бы лишь один из этих эпитетов — либо тихий, либо добрый. Сам он не написал бы «либо — либо». Не написал бы «лишь один», написал бы «один». Его удивительно крепкая проза не чарует зыбкой иллюзией интонации. Его слово «яблоко» — это яблоко, плод; «аромат лоха» окутывает дерево именно как аромат. Между тем сомнительные мечи-молнии стихотворения отнимают у тебя целые залы, один лишь звук слова «родина» крадёт у тебя читателя, хвала наслаждению отдаляет от тебя читателя. А пишет, без преувеличения, весь мир, и весь мир пишет хорошо; и, чтобы «в концерте этого мира не онеметь, не онеметь», хочется взорвать слово, чувство, переживание, вместо эпитета поставить бомбу, хочется сказать: вселенная, межпланетный… А в тихой прозе Зорьяна всего лишь рубят яблоневый сад, всего лишь собака ушла в поля умирать, разрушен родник, всего лишь идёт снег, всего лишь один пахарь лишился силы в руках оттого, что нет сына. Его «утро» — утро, «вино» — вино, «конница» — конница. У него нет слов «люблю», «философия», «родина», «ненавижу», «красивый», но он весь — любовь, философия, любовь к родине, ненависть и красота. Только он имел бы право на совет: «Когда дактиль тянет — придержи поводья», потому что его многотомный труд, как и его долгая жизнь, — это «обуздай дактиль».
А как прекрасно тлеет полено: оно месяцами хранит в себе огонь. Притягательнее пламени — тёплая зола; его проза, без дыма и пламени, не отпускает от себя теплом тёплой золы. А какого дождя ждут поля? Когда молнии часто бьют, крестьяне нередко говорят: «Гремит — может, дождя и не будет». Часто они различают и молнии ливня, который всё сметает и уносит. И улыбаются, когда туча беззвучно подходит к туче, тучи тяжелеют, опускаются и с мягким шелестом сеется нужный полям дождь; за дальними горами порой молча гаснет зарница, которую лорийцы называют «цовиян». Потом зарница ещё раз затухает, дождь медленно отступает вверх, к облакам, и открывается зелёный, умытый, чистый солнечный мир: это тихий, добрый, желанный дождь. Это Зорьян. С трибуны последнего съезда его поистине большое требование иметь писателей-художников вместо писателей-составителей опять прозвучало негромко среди слов, произнесённых по случаю. И его последнее произведение, «Вараздат», снова негромко вошло в нашу литературу, чьим пахарем, сеятелем, поливальщиком и полевым сторожем был он сам.
Мы потеряли сорокалетнего Чаренца, тридцативосьмилетнего Бакунца, пятидесятичетырёхлетнего Туманяна; Зорьяну исполнялось восемьдесят… Нет, хорошие люди умирают напрасно.