Внутренние политические противоречия, бунты и расколы, партийные склоки снова «пожирают» этот доставшийся нам из глубины тысячелетий, много раз спасавшийся, восстававший и выживавший после разрушительных человеческих и природных катастроф кусочек армянской земли — нашу горсть, нашу ладонь, этот маленький, этот последний, этот...
Что же: наши враги — наши гены? Судьба, преследующая армян, дарованная Богом, по Божьей воле, этому безумному и бедному народу? Неспособность извлечь уроки из прошлых испытаний? Проводимая политика?.. Что?..
Довольно... В этот трудный, тяжёлый, бесцветный, смертельно опасный миг послушаем хотя бы свой разум, тех старших, кто умнее нас. Прислушаемся: что говорит армянин Грант Матевосян, армянский патриарх?
— Сегодня, когда армянская земля вновь тяжело стонет, когда вновь под вопросом быть или не быть народу, что тревожит Вас в этот момент, Патриарх?
— Наша безответственность перед собственной республикой, безответственность каждого армянского гражданина вчера перед Армянской Советской Социалистической Республикой, сегодня — перед независимой Республикой Армения. Мы, вступив в союз с безответственным лентяем внутри себя, связываем свои дела и поведение якобы с демократическим движением, якобы со свержением тирании, якобы с бесперспективностью Содружества Независимых Государств, и будто мы передовые борцы за что-то. Между тем мы сами должны были быть себе хозяевами, скрупулёзно исполнять обязанности вчера перед прежней республикой, сегодня перед этой новой... Вчера мы не наполнили армию армянскими силами, вчера не наполнили предложенные реформы возможностями армянской мысли и силы, не подчинились вчерашнему механизму и не подчиняемся сегодняшнему... Очень безответственны... В самом деле, безвластие, есть в нас анархисты. Это безвластие мы противопоставляем якобы своей позиции борца за свободу, якобы позиции свободолюбивого человека, не вступающего в армейский строй, и по сути это бегство от самих себя, бегство от национального долга... Государство состоится только с армией... И парламент уклонился от ответа на эти вопросы, и каждый армянский юноша, девушка, парень — вот как хорошо они объединились: якобы со временем распада тиранической страны, объединились якобы по-национальному, якобы ради победы мировой демократии мы что-то делаем... А на самом деле ничего не делаем, на самом деле предаём свой народ.
— Сколько ещё нам убегать от самих себя? Карабахцу понадобилось четыре года, чтобы понять: идёт война...
— Да. Ереванцу, наверное, понадобится ещё немного больше, хотя семена для того, чтобы стать государством, вроде бы хорошие. Просто их надо было взращивать с «нежностью»... Надо было охранять границы... Надо было, чтобы было немного иначе, чем есть...
Война — насилие, но реальность. Надо подчиниться реальности, подчиниться диктату тёмной действительности. Ни реальность, ни слепота всё равно не позволят тебе уклониться от этой действительности, избежать её. Действительность навязывает своё: ты обязан быть открытым перед ней, по-мужски сформулировать свой ответ ей... Но снова бежим в Ктесифон, снова бежим в Москву, снова бежим... Надо организовать себя, организовать свои полки, поставить себя перед действительностью, а затем, обретя самостоятельное лицо внутри себя, подготовившись внутри своей республики, обратиться к соседним и другим республикам... Пожалуйста, надо предотвратить — вот этим... Мы действительно должны быть готовы.
— История подсказывает: чтобы быть готовыми, нам нужна твёрдая рука, потому что мы «не любим власть» или «любим свободу»; потому что сегодня состоятельный своим достатком пытается не пустить ребёнка в армию («ребёнку» этому от восемнадцати до тридцати пяти), а несостоятельный — по другим причинам. Но есть факт: чтобы сохранить народ, надо потеть, надо проливать кровь, надо жертвовать собой... Другой правды нет...
— Надо взять на себя ответственность за нашу действительность. Выражения западной демократии, порхая как голуби, приходят по радио- и телевизионным волнам сюда, становятся покровом над нашими головами и всё время выхватывают из наших уст слова, которые мы хотим сказать. Иногда раздаются отрезвляющие «вскрики», иногда чувствуем жестокий запах крови, но, открывая рот, чтобы сказать об этом, опять видим: сказали слова другой страны, из нашего рта прилетели и вылетели слова политических лидеров других стран... Нам просто надо замкнуться и найти своё слово, иметь перед реальностью поведение, соответствующее нашему слову.
...А реальность... Нам навязали новый вид войны. Это вопрос о том, останется ли Армения на Кавказе или нет. Так поставлен вопрос. Если хотим быть одним из равноправных народов Кавказа, мы обязаны не проиграть, не имеем права проиграть и должны не проиграть. Но каждый день — поражение, каждый день — бегство. С одной стороны, мы открыли ворота республики перед раем, перед Западом, который вовсе не рай, потому что это не твоя страна; с другой — нас начали уничтожать. Это широкие планы турецкого национализма, и если нас будут истреблять, то истреблять должны здесь; другого мне сказать нечего — вот так... Но если говорим через «если». Если-если... Если СНГ сохранится, если СНГ не сохранится. Если СНГ сохранится, у Армении не будет границы с Азербайджаном, хотя и при отсутствии этих границ с территорий, называвшихся Азербайджаном, армян, живших там веками, насильственно выселяли, цивилизованным образом изгоняли с земли предков, а этот турок, турецкий крестьянский элемент, великолепно держался на этой земле; твой армянин не выдерживал, бежал, и все мы знаем, что случилось...
Но если СНГ не сохранится? Возникают сферы турецкого и мусульманского влияния. Что тогда?.. Спасительное слово примирения пришло бы из Москвы или из Анкары — в обоих случаях было бы одно и то же. Анкара сама совершенно не стала бы воевать, а при своей поддержке спустила бы Азербайджан на Армению. Москва же своими нерешительными обещаниями заставляла бы народы воевать. Что нам делать в этих условиях? В обоих случаях другого выбора нет. Когда-то мы обманулись, решив, что, проглотив Западную Армению, турки насытят свой аппетит, что пришли новые времена и между государствами возникают новые отношения, но нет... Мы оставались обманутыми, пока тамошние демократы, интеллигенты не сказали своё слово: Карабах принадлежит Азербайджану. Мы сочли, что они сказали это под давлением фашистских партий, но должны задуматься: ведь и фашистские партии в конечном счёте создали они сами, создал их народ, их правительство. Здесь прямо стоит вопрос: народ и народ.
— На границе Пакистана и Индии, в Пенджабе, живут сикхи. Это тот народ, который не пустил ислам в Индию. О них говорят, что они днём и ночью спали с кинжалом, а позднее с ружьём у бока, чтобы ислам не прошёл через этот участок. Сейчас нам уже в который раз диктуют то же самое. Сейчас, как никогда, должен работать мозг нашего государства, а солдат должен стоять и защищать свою границу.
— Или — или... Или останемся на Кавказе, или не останемся. Или останемся на Кавказе равноправным государством... Да и ресурсов нет, тысячи вещей нет, всё остальное все мы тоже знаем, — или не останемся. Что сказать, все господствующие высоты в руках врага; нас просто загнали в эту маленькую долину и со всех сторон пытаются истребить... А мы должны не дать себя истребить...
— С одной стороны, надо воевать, с другой — заставить работать нашу дипломатию. Но сейчас, если посмотрим вокруг, видим, что союзника у нас нет...
— Если мы будем существовать, если будут народ и государство, союзник непременно появится.
— Союзник в том смысле, что это политические игры: один раз наша карта может сработать, другой раз — нет. От нас, к сожалению, зависит очень мало... В Риме наши дела пошли плохо. Кого после этого мы можем видеть своим союзником — после того, как там обнаружилось наше незавидное положение?..
— Ты уж прости, но даже турка — если ты отстаиваешь свою самобытность, — даже турка я вижу своим союзником. Если ты сделал дело, работал, ведёшь политику войны и мира как единое целое. Все станут моими врагами, если я сам приговорю себя к самоубийству, и все станут моими друзьями, если я выдержал, выдержу и буду жить. Поэтому и в вопросе Арцаха эта двусмысленная политика с самого начала казалась мне очень подозрительной. Но я не отдавался этим мыслям, потому что оставлял дело якобы «знающим» людям, которые предлагали парламенту и вообще армянской общественной мысли этот вариант двусмысленной политики по Арцаху, который мы выбрали. Но эти двойные игры не были прямыми шагами, и мы просто попадём в собственную ловушку. Как называется рикошет, что такое рикошет?.. Эта выпущенная в нас пуля должна была рикошетом попасть в турка. Выпущенное тем же образом вернулось бы к стрелявшему — мы уклонились. Знаешь, истина в конечном счёте приводит философа и воина к кажущейся простой мысли, к той истине, что родину отдавать нельзя. Мы все должны быть едины, и здесь уже не нужны ни философия, ни другие упражнения.
— Мне кажется, нам ещё есть куда затянуть пояса, ещё придётся вернуться к Сардарапату. Тогда тоже положение было тяжёлым, но мы сумели сохранить своё существование...
— Ты сказал — я вспомнил. Аксель Бакунц там сражался, тот мальчик, Наири Зарьян, участвовал в том бою, были и другие мальчики. Уже заслуженный Дереник Демирчян раздавал оружие. Григор Капанцян был там, дети из сиротского дома, мальчики из старшего класса были там. Сардарапат привёл туда будущих поэтов, нынешних поэтов, поэтов того дня, учёных — всех.
— То есть сегодня нет всенародной борьбы за Арцах.
— Нет, нет, и виноват парламент, виноваты все мы... весь народ...
— А путь искупления вины?
— Мы должны вернуть Арцах. Они говорят нам: Арцах получит автономию, если вернутся азербайджанцы, бежавшие из Армении. Как говорили они в шестидесятые: «Если вы дадите азербайджанцам ваших районов автономию, присоедините их к нам вместе с их территорией, имуществом...» Теперь их место — место здешних азербайджанцев — заняли триста тысяч армян, беженцев из Баку, а имущество этих армянских жителей Баку по земельным правам Азербайджана перешло к Азербайджану. Теперь того вопроса нет. Те граждане, те люди, которые были полноправными гражданами Азербайджана, хозяевами Азербайджана, теперь бездомные, обездоленные, голые оказались в Армении, и это было что-то вроде обмена. Вопрос Арцаха остался земельным вопросом, вопросом земли и прав. Люди рассматривали Арцах как вопрос «бесхозного сада». Армянина, живущего в Арцахе, в расчёт не брали, до сих пор всему миру предъявляют «территориальные претензии». Именно так: «Территориальные претензии к соседу».
...И для меня не имеет значения, как за границей примут мою делегацию: освистают, спровоцируют, наши приедут и увидят, что в гостинице нет номера, их будут пугать ножом в тёмных коридорах, дадут пощёчину — совершенно не имеет значения. Всё перечисленное ожидаемо, и всё это называется мнением международного сообщества. Но твоё мнение армянина и здешнего гражданина — такое, какое есть. Разве могут они убедить, что Карабах — не наша с тобой земля, что Карабах — не моя половина? Карабах — и моя проблема, проблема меня, гражданина Армении: когда их оттуда выгоняют, они приходят к моей двери, приходят делить мой паёк, поглощать, уничтожать мои скудные средства... Таков образ беженства... Карабах — моя проблема, Карабах — моя земля, от Карабаха нельзя отказаться, даже если за турком стоит кто угодно, даже Соединённые Штаты Америки. Так. Остальные варианты для меня совершенно неприемлемы.
— Я тоже так знаю. Знаю и то, что мы должны быть, что речь о нашем существовании. Но сегодня мы оказались перед такой действительностью, что в этой нескончаемой оборонительной войне стоит вопрос гибели или спасения. На что можно опереться, Патриарх?
— В Армении нет танков?..
— Там громят танками, а в Ереване или Кировакане, наверное, у нас есть танк, который мы не используем или не хотим жертвовать. Или как: в нас сидит раб, пусть ещё десять человек погибнут — что случилось?.. Возможно, речь об этом.
— Ты, наверное, помнишь из истории, как в 1918–20 годах азербайджанцы — мусаватисты при поддержке меньшевиков — разоружили, перебили отступавшие русские дивизии. Правильно сделали... Нет уж, ты пришёл, занёс в эту страну вражду, войну, а теперь встал и спокойно уходишь, да? Отдай-ка нам это оружие. Это было правильно.
У нас есть своя доля в бывшем Союзе, своя доля и в дарах, и в требованиях. Это была мощная военная страна, значит, свою долю мы должны отнять, потребовать, вернуть. У турка своя манера борьбы, своих требований, видишь ведь: окружи матерями с детьми, а сам подталкивай сзади... Но если это имущество империи, то и у меня есть доля; отдайте мне мою долю...
— Матерями и детьми мы, конечно, этого не делали, но даже если бы делали, если бы действительно был приказ, на матерей и детей не посмотрели бы. Просто это несколько более глубокая политика, возможно, доступная Вам как депутату, потому что за занавесом есть вещи, простым смертным не видимые... Кроме того, членов правительства и депутатов парламента мы можем побить, но не можем сказать: оставь это оружие и уходи отсюда...
— Верно. Помнишь, кто отрубил голову Цицианову? Бакинский хан. Отрубил, отправил. «Хаджи-Мурата» помнишь? Хаджи-Мурат тоже был предателем. Вот так. Однажды разговаривал с одним турком, писателем из Воскепара; сказал: в Азербайджане похоронены два обезглавленных трупа. Один — Хаджи-Мурат, другой — Цицианов. Одного считали предателем, другого — завоевателем. И опять нашу верность наказывает русский, а азербайджанец предавал, предаёт и снова предаёт...
— Но наша верность не доходит до адресата. Это не верность, и этот наш дух очень плох. В чужой армии мы и храбрые солдаты, и славные генералы, а у себя — жалкие люди.
— Адмирал Исаков был карабахцем, из села Нахиджеваник. В 1918 году был адмирал Багратуни; после Временного правительства он бежал, приехал сюда, в Армению — вообще тогда многие интеллигенты вернулись в Армению, — и Исакова он тоже знал. Вот что сказал Багратуни: вдруг, смотрю, Исаков меня вызвал и говорит — назначаю тебя начальником флотилий Вана. Мне, бывшему адмиралу, такое говорит, ты только на него посмотри!.. Видишь, куда ведёт твой жалкий интернационализм?.. К сожалению, да: твои генералы были полководцами других армий, твои высокие чиновники — великолепные ребята, возвысившиеся при чужих высоких дворах, при дворах Москвы, Персии или Америки; ребята, расцветшие на иной площадке, политические деятели или, как сказано в одной пьесе, — сел на плечо Петра Великого и хвастается, какой он высокий. Нам нужен парень, выросший здесь.
— Народ, достойно пополнявший ряды маршалов и генералов во всех больших войнах, сегодня не имеет своего командира и своего солдата. Сегодня повальное бегство: бегство от военной службы, с границы. В солдаты идут лишь немногие, которые несут в своей сущности историю и обладают памятью крови. Одним словом, очередной сбор лучших цветов добровольчества.
— Война, армия — и то и другое насилие, труд и насилие, и если сегодня у нас нет сформированной армии, это большой недостаток парламента, властей, президента. Да, надо по-мужски признать, что мы не создали армию и не имеем права оправдываться: тот или этот помешал. Армия, война — тяжёлая и грубая работа...
— В таком случае надо надеяться, что если не мы сами, то хотя бы история заставит нас пойти на насилие, видя высшую цель в создании и становлении государства.
— Пока и наши любимые писатели вместе с нами воплощали военный, авантюрный образ фидаинского движения. И всё же повторяю: это не армия... Встать в строй, подчинить свою волю чужой — дело очень трудное...
— И всё же какой Вы считаете наш первый необходимый шаг — жестокий, но дающий жизнь?
— Иметь мужество погибнуть. Многое мы обошли. И если бы во многом руководствовались хотя бы конституционным порядком, горбачёвскими планами отделения от бывшего Союза, вреда было бы не столько, сколько при нашем собственном популистском, анархическом поведении. К этому времени армия должна была на семьдесят пять процентов стать армянской. Мы уклонились, и тех, кто сорвал это заветное дело, должны искать среди себя.
— Да, среди себя и рядом с депутатами Верховного Совета Республики Армения. До сегодняшнего дня парламент даже не призвал Айрикяна к ответственности, хотя тот не жалел сил, чтобы наших сыновей не включали в «тоталитарную», «тираническую», «захватническую» русскую армию, и, к стыду парламента и, почему нет, очень многих из нас, ему это удалось. Интересно, на чью мельницу он лил воду своими провокациями? Между тем именно на основе этой «захватнической» армии состоялась армия нашего соседа, плюс их наёмники, не говоря уже о способе финансирования.
— Они действуют по всем законам войны, а мы только беспомощно, наивно жалуемся, протестуем, говорим: ударил неправильно. У войны нет святынь, есть правила — с обманом, подкупом и всеми остальными её атрибутами. Свидетельство — политика и деятельность соседней республики в отношении Нагорного Карабаха.
А у нас?.. По сути, на сцене опять образ «разбойника», добровольца, а не солдата — терпеливого труженика. Образ армии ещё не вышел на сцену. Вышел образ партизанской войны: ударь — беги...
— ...И никакой ответственности. Ответственность будет нести министр обороны.
— Мне жаль, что так. Вазгена Саргсяна я люблю, сердце моё привязано к этому парню.
— Он писатель, и, пожалуй, двое Ваших духовных сыновей, Вазген и Вано, сегодня занимают самые важные и ответственные должности, несут самое тяжёлое бремя вместе с президентом республики.
— Скажу, что оба — и кто бы ни был на этих должностях, я любил бы их и относился с почтением и состраданием — не могут предать; оба достаточно искренни, оба достаточно беззащитны, в них нет хитрости. Они там — самые беззащитные, лишённые опоры, самые честные люди сегодняшней армянской борьбы. Поступок обоих, то, что они взялись за это, я считаю просто высоким человеческим подвигом; другое качество, тоже общее для обоих, — смелость и искренность. И всё же — говорю не столько о них, сколько о других — площадь научила их плохому... Это не поведение государственного мужа. Нельзя. Нельзя появляться на экране без галстука, небритым, нельзя быть государственным чиновником с выбитыми зубами, нельзя опаздывать на работу на пятнадцать минут, нельзя не быть на месте через пять минут после происшествия, нельзя быть нездоровым. Многое нельзя. Нам нужны прекрасные государственные чиновники, великолепные исполнители, хорошие, чёткие служащие...
— Но служащих надо растить, учить, образовывать, одевать, нужно государственное, отеческое обращение. Эти люди выйдут из нашей среды.
— Верно, и пример должен подать сам президент.
— Если президент подаст этот пример, если партии действительно заботятся и борются действительно не за кресло — не говорю, что они должны проглотить большую ошибку, но нам всегда могут навязать грузинский или азербайджанский вариант, и от острых политических событий последних дней пахнуло дурным, очень дурным, — они могут направить свои действия только и исключительно на интересы народа. Кто не понимает, пусть поймёт: каждый переворот, каждая смена президента и парламента означает снова идти назад, превращаться в хаос. В этом очень заинтересованы наши ближайшие соседи, и никто из них не пожелает, чтобы Армения быстро усилилась.
— В условиях этой нашей свободы в кавычках каждый уходящий многое украдёт и унесёт с собой: имущество, открывающиеся возможности, идеи. Унесёт прежде всего от власти, потом от родины. Помнишь, во время разгрома Томака и Гапо в 1898–99 годах султан бил себя по коленям, проклинал их отцов: унесли моё золото, унесли мои силы. Нам надо судить и думать, как он. Моё золото уносят, мои силы уносят и будут уносить. Они сами — наши силы, они уходят от нас, ослабляют нас. Против совести будет сказать: останьтесь здесь, со мной, разделите со мной нищету. Но ведь мы вас вырастили, сынки, через лишения и всё прочее дали вам школу. Разве не так?.. Мой ребёнок в спортивную школу не ходил, ты ходил, государство одевало, учило. Разве это не национальное дело? А теперь ты бежишь, ты дезертир, откуда бы ни бежал: с границы, с поля боя, с должности, от власти или с родины...
Нет, это не способ. Этот способ плох. Это шайка...
— Времена такие, что на сцену выходят шайки, группы. Объединившись, разогрев аппетит, они говорят: этот дом берём — и властвуют над жильцами: плевать на жильцов, потому что те разрознены.
— Пока тёмная действующая сила выставила на площадь своих дураков и идиотов — парламент и партии, словно «лающих посреди села собак», пусть это не будет обидно, — а сама грабит страну.
— То есть получился цирк, среда клоунов, народ развлекают...
— Да, и радио весь день включено, словно театральное представление. А сама ничего не делает. Один своему лавочнику по морде не даст — с ним ведь водку пил; сила обрушивается на бедных учителей...
— А возможно, на перекрёстках истории мы потеряли наш... код управляемости, инстинкт выживания.
— Потеряли, не потеряли — не будем об этом говорить, потому что, если скажем «потеряли», потеряем ещё. Человек склонен к тому, чтобы им управляли, чтобы его защищали, хорошо защищали, чтобы стать народом, а народ вырастить в государство. Не люблю этих отчаянных речей: народ состарился — это тоже код, навязанный врагом. Султан, турок объявил нас анархистами, народом анархистов. А я отвечаю: мы народ анархистов, потому что власть не моя, поэтому и восставал против властей. На самом деле мы не анархисты, и у нас будет своя власть. Я отвечу на это, когда у нас будет своя власть и этой властью мы ответим на клеймо, изготовленное врагом. Наверху есть Бог; поведение наше должно быть таким, чтобы даже враг удивился, восхитился: какая прекрасная жертва, какой верный поступок.
— И чтобы остаться, нам снова и снова нужен государственный строй, а не продолжать вот так топтаться на месте — с популизмом, с психологией грабителей, с настроем украсть, ударить, убить. Если вчера мы боялись того «русского солдата», о котором Вы говорите, сегодня можем бить собственных полицейских, нападать на чиновников, открывать огонь.
— До сих пор никто не поднял пальца на русского чиновника, вступившего в эту страну, ни на какого персидского чиновника... До сих пор возвеличиваем Агаси, хотя с тех пор прошло сто пятьдесят лет, ставим его в ряд богов за то, что посмел убить фарраша, похищавшего дочь его тётки по отцу. Здесь талант Абовяна, его гений — задним числом.
— Зато готовы рвать друг другу глотки, выпускать кишки; и, к сожалению, парламент уже превратился в закулисную сцену...
— Наш с тобой любимый Вано — я о нём уже говорил — проигрывает на улице, в городе разгул, и поражение Вано идёт от его доброты. Помню, после землетрясения я и Размик Давоян были в Мец-Парни; услышали, что в Ереване произошли события, столкновения, закончившиеся поражением работников Госавтоинспекции. Очень больно было. Хулиганьё победило государственные структуры. Структура проиграла хулиганью — это было страшно, очень... Тогда ещё была Социалистическая Республика Армения, своего рода полунезависимое государство, как бы там ни было, что бы оно ни было, как можно было так поступить? Когда государство окрепнет, увидим, что власти становятся сильными, быстро-быстро развяжем народу путы и позволим народу ударить по государству, не дать властям обнаглеть.
— И если полиция предпринимает какой-то шаг или ожидается действие с её стороны, какая-нибудь партия тут же выводит своих членов и требует отставки власти. Что теперь делать? Или будет кажущаяся демократия, то есть толпа делает что хочет, или для становления государства придётся вернуться к сильной руке. Сегодня наше безвыходное положение диктует это.
— Это было во время войны в Кувейте, Ирак бомбили. В одном из городов США по народной инициативе напали на арабский квартал, всё разгромили... И президентская гвардия немедленно, очень быстро высадила на место происшествия парашютный десант и установила порядок. Вот такая быстрая ориентация нужна, такая скорость ориентации; не насилия надо бояться.
— Такие случаи были, но разницы между прежним и нынешним государствами мы до сих пор провести не смогли. Только спекулянтов стало больше, и опять никто не думает о государстве. Надо думать о рецепте победы над внутренним врагом. Хотя и тут сомневаешься: внутренний враг тоже привнесён извне и вражду порождает по заказу.
— Да, возможно. Значит, над нами работали, и хорошо работали: закодировали, поставили на машину, а мы, способные, хвастаемся, сколько знаем. Каждый раз, после каждой фразы, оглядываясь, невольно ещё и удивляемся: как верно мы сказали...
— Уже который день на Театральной площади, площади Свободы, идут митинги оппозиции, так называемого «Национального альянса». Если бы Вы были там, у микрофона, что сказали бы нашему народу? Конечно, я не вижу необходимости, чтобы Грант Матевосян выступал на митинге, не вижу и необходимости призыва: за последние несколько лет многое святое было стёрто, наши немногие более или менее признанные авторитеты дискредитированы, и сегодня нет человека, который действительно мог бы указать разумный путь, показать истину. Ведь истина бывает только одна, а у нас столько истин, сколько партий или жителей в Армении. И всё же Ваше слово — хотя бы тем, кто способен, у кого есть уши слышать.
— Этого не должно было быть. Это образ Аттилы на площади, поднят образ Аттилы, разрушение, образ разрушения... Этого не должно было быть... Хорошее и плохое не должны были смешивать. Главное — не должно было быть разрушения, смешивания хорошего с плохим. Здесь, возможно, и неуважение к собственному сыну, родителю, старшему, младшему, и потеря их под ногами вместе с врагом, но этого не должно было быть. А уж когда случилось, надо по-настоящему обезуметь. Слова Д. Демирчяна уместны, верно: «Безумие обезумело» или «Борьба борется». Есть у него такое выражение. Надо обезуметь, если война безумна; надо как следует обезуметь, чтобы победить...
— Но сегодня опять всплывает наша история, и если бы мы до сих пор извлекали уроки, не дошли бы до этого дня. Печально известный пример — политическая обстановка и июня-июля, и последних дней.
— С болью должен согласиться. Один-два раза в парламенте звучал такой призыв — убедительный, впечатляющий, но это был просто призыв: те, кто его делал, хотели избежать ответственности за предстоящее. А действительно была нужна искренняя речь, круглый стол, независимое слово; я остро это чувствовал. Способные люди с государственным мышлением должны сесть за круглый стол и представить предмет, проблему. У каждого своё отношение, своя мысль, своё впечатление, и из слов всех сложится цельное описание предмета, из которого можно исходить и действовать по его образу. Вот способ идти в ногу с объективным ходом событий. А не опять, как вчерашние сыновья, воспринимать наши субъективные мнения, односторонние впечатления как полное описание предмета и нападать на иные мнения, не терпеть их. Это действительно не поведение государственных мужей. Коротко говоря, нас просто заставили хулить нашего Бога, отняли наших кумиров. И в этом промежутке мы с некоторой враждой свалили бы статую Ленина, но вместе с демонтажом, с разрушением этой статуи на площадь вторгается образ разрушения. Разрушение уже становится действующей силой, и после этого от Ленина до Шаумяна, от Шаумяна до Андраника — просто один шаг. Не поставить памятник Андранику, снести другой — к этому ведёт и до этого доходит. Посмотри, как начали ругать диктатора, вынесли из мавзолея, плюнули — и всё. Мы радостно пошли навстречу этому вместе со всеми демократами бывшего Союза. А потом пошло-пошло, границу не провели, и ещё идёт и пойдёт... И между этим уйдут твой Аветик Исаакян и другие живые авторитеты, от которых потребуют того, что им не по силам. Как ты хочешь от Амо Сагияна, чтобы он стоял рядом с тобой с мечом в руке? Амо не может: ему семьдесят пять лет.
— Но, кажется, Вы согласились с тем собранием, с круглым столом, который сегодня необходим больше, чем хлеб и воздух. Хотелось бы, чтобы Вы назвали этих людей; сам я не хотел бы, чтобы это были руководители партий или близкие к какой-либо партии люди, потому что сегодня в парламенте партии спекулируют партийными интересами и личными амбициями.
— Не соглашаясь с тобой, в первую очередь назову именно партийных лидеров и президента республики как лидера ещё одной партии. Они были и остаются обязаны сесть за круглый стол и поговорить между собой как можно искреннее, поднявшись над партийными интересами.
— Хорошо, тогда согласитесь, что рядом с ними должны быть такие люди, как Вы.
— Факт, и очень гнетущий: будь даже тот же Ованес Туманян в парламенте, он тоже превратился бы всего лишь в одну кнопку, за ним не было бы партии. По сути, партии — точные формы парламентской работы. Человечество не нашло иной формы управления; исходя из этого, спасительный призыв надо обращать не к народу, а к партиям, чтобы они действительно сумели подняться над своими узкими интересами.
— Бесперспективно. Ничто не подействует. На мой взгляд, парламент действительно зашёл в тупик и пора или распустить партии, или разогнать парламент, чего наша конституция не предусматривает.
— В классических капиталистических странах, в Европе и вообще в цивилизованных странах, состоявшихся как державы, например в Испании, не так давно гражданским войнам положил конец Франко, которого сегодня боготворит его народ. Таким в Чили был Пиночет, в Турции стал Озал. Этих людей называли диктаторами, но это всего лишь военная сила, приходящая установить власть. К сожалению, у нас нет той армии, чей генерал пришёл бы, связал всем языки, потребовал временного молчания, скажем, на три года, и обеспечил бы работающим чиновникам нормальную обстановку и условия деятельности. У нас этой силы нет... А слово «диктатор» толкуют по-разному. Они опять извне навязывают нам: диктатор — это Сталин, Чингисхан, но ведь речь вовсе не об этом. Совершенно. Просто чего требует диктат политической жизни, что диктуют потребности жизни этой страны? Скажем, каков диктат потребностей Еревана? Железный кулак, железная метла — не знаю, в шутку говорю или всерьёз, — чтобы улицы этой страны, этого Еревана очистились от грязи и сброда. Кто в таком случае назовёт Амбарцума Галстяна диктатором? Если улицы должны заставить очистить диктаторским принуждением, установить и сохранить порядок, пусть будет так. Вот о чём речь. Левон Тер-Петросян не должен бояться западных покровителей. Да, да, этот образ — Америка, Европа, цивилизованные страны. Они пришли сюда и диктуют: держитесь подальше от диктатора. Но у них другой страх, они хотят держаться подальше ради других целей: думают, что диктатор опять поднимется из Москвы — единый диктатор единой страны, несущий огромную угрозу всему миру. Тогда, конечно, да здравствуют национально-освободительные движения, возможно, и независимые республики, долой диктатуру! Из этих требований они и говорят, а выводят отсюда отношение ко всем диктаторам, также местным. Тодор Живков, Рашидов, Снегур, Ландсбергис или Тер-Петросян — и их сваливают, свергают, вообще отбрасывают диктатора. Но в нашем случае, когда страна рушится, уходит из-под ног, на этой сцене человеческих трагедий о какой диктатуре может идти речь? Твоя разведка должна сделать так, чтобы их коды не работали или чтобы твои коды возникали из потребностей твоей страны. Чтобы твои законы исходили из твоей страны, поведение отвечало её ежедневным потребностям.
— На одной из не столь далёких страниц нашей истории, в примерно подобной обстановке, армянин Арам Манукян за очень короткое время исправил положение.
— Он приспособил страну к требованиям, поставленным врагом, к требованиям сопротивления. Потом было и другое. После того как пошатнулись первомайские большевистско-кемалистские порядки, Дашнакцутюн взяла страну в свои руки; было немного дашнакского террора, но и это многого не дало, и это тоже было требованием дня.
— С кого в этом отношении надо требовать? Зеркало нашего народа — парламент, там сидят избранники народа, а он тоже не в силах. И вообще, думаю, читателям будет очень интересно мнение Патриарха также как депутата.
— По врождённой склонности я не слушаю глупостей. Не могу слушать. Злюсь и тут же глохну перед глупостями, а от умных, взвешенных выступлений уши открываются, и тогда во мне, внутри меня, рождается то разумное, что говорит парламент. Но, к сожалению, форма парламентской работы не та — говорю по личному опыту, — в которой наша действительность, наше слово предстали бы перед нами во всей ясной простоте. Не знаю, каким колдовством каждый раз самые прямые положения искажаются, и вместо точной формулы получаются какие-то обеднённые, искалеченные, извращённые вещи, словно переложившие ответственность на иные силы. Как будто отдаём векам — века не люди, — отдаём книгам — книги не люди... Каждый раз уклоняемся... Просто в парламенте, наверное, этого не будет; это дело для решения десятком людей. Иногда думаю: вот бы у нас был царь и собрал вокруг себя советников. Чтобы у нас было столько взаимной братской любви и братской терпимости, что мы, действительно способные, выбрали бы способных, сказали парламенту «до свидания», отделились, отошли в сторону и решали, определяли политику Республики Армения.
— От правды не уйти: и во времена царства склок у нас хватало.
— Это время легенд, мифов, оно принадлежит истории.
— Но мы не извлекли из истории уроков хотя бы для того, чтобы ошибки не повторялись...
— Это уже сформулированное, шаблонное знание. Я знаю только, что сегодня уже доказывается: полководец Ваан Мамиконян был армянином или не был, Багратуни были армянами или не были, Григор Нарекаци...
...Храм Рипсиме построили армяне или не армяне. Наше сегодняшнее отступление отдаляет от нас это прошлое, делает его чужим. Александр Таманян после шестисотлетнего перерыва перекинул арку, соединился с древними мастерами Ани... Ованес Туманян через тысячу лет доказал, сказал: Нарекаци — армянин. Верно или нет?..
— В наших жилах та же кровь, те же гены, значит...
— Значит, если говорим о прошлом, у нас есть обязанности перед прошлым; а прошлое — это Тигран Великий и Хоренаци, и чтобы стало видно, что Хоренаци армянин, а ты его внук...
— Патриарх, на президентских выборах Вы были доверенным лицом президента республики. Когда Вы в последний раз с ним встречались?
— Знаешь, я открытый человек и так и скажу когда: давно.
— А в последнее время хотелось поговорить с ним лично, посоветоваться, поделиться?
— Знаешь, даже будь президентом я сам, столько вмешательства сторонников должно было бы раздражать и злить меня. И не знаю, верное ли это вообще поведение для людей, стоящих близко к политической жизни. Верно ли подойти, дать совет — не знаю. Возможно, это мой личный недостаток; возможно, я не та полноценная личность, которая угадывает, понимает действительность настолько, чтобы подойти и «по-дружески» навязать президенту движение к тому пути, тому выходу, который действительно станет спасением... Президенту я доверял. Это можно написать точно, именно так: президенту я доверял. Среди других кандидатов в президенты, так называемой сборной, именно он показался мне самым достойным. Он казался не замкнутым, не партийным, оставившим двери открытыми со всех четырёх сторон перед заботами республики. Партиям я приписывал крик, а точные, живые восприятия какой-либо области всеармянской жизни республики — её президенту, в котором всё это находит своё свидетельство.
Оппозиция, политические партии имеют свою вину перед президентом республики. Если президент олицетворяет государственность, то и партии обязаны всё же немного пригасить свой партийный эгоизм, говорить только тогда, когда у них внутри есть ответ, что они сами сделали бы на месте президента в данной ситуации. Не выходить на площадь с вопросами без ответа, не быть революционерами ради революции — это страшно. Это погубило нашу первую республику. Да, да, партийность погубила первую Республику Армения и погубит эту, если не опомнимся.
Президенту республики я, наверное, пожелал бы провести республику по краю войны, но не втянуть страну в войну. Однако мы в войне; потеря Арцаха — потеря Армении. И найдём в себе мужество сказать: под абсолютизированным лозунгом турка само существование Армении на Кавказе поставлено под вопрос. А что это значит для всего мира, диаспоры, рассеянных по миру армян, никому объяснять не надо. Будет Армения — будут в мире армяне, не будет Армении — не будет армянина, и... Ни твой Деукмеджян, ни твой Филпеджян, никакие твои заслуги перед миром, никакое громкое имя не заменят того понятия, которое есть Республика Армения.
Это исток армянства, его колыбель, последняя родина, последний клочок земли. Если Армения окажется в опасности, под угрозой окажется судьба всех нас, всех армян в мире, без исключения. Считай, группы цыган, кочующие здесь и там, как в романе Гарсиа Маркеса. Каждый армянский политический деятель, чьи слова и дела находят отклик, движутся, воплощаются в этой стране, обязан думать об этой стране как президент, пусть по своему положению он пастух...
— Но от нашего бессилия мы ничего не можем сделать внешнему врагу, пожираем друг друга внутри. Хотя, к сожалению, должен признать: все видим, что внутренняя склока — всего лишь ожидание кресла. Падёт Шаумян или нет, падёт Карабах или нет...
— Не хочу верить...
— Но это так. Люди, которые год-два назад были вместе, сегодня разделились исключительно из-за партийных убеждений, и то, что они сегодня не поделили, завтра станет нашей утраченной родиной... Как было веками, так и сегодня. Мы не любим руководителя, не любим царя, не любим президента. Не принимаем, что он, вчера бывший с нами студентом или коллегой, не говоря уже о товарище по борьбе, сегодня стал президентом. Не принимаем нашего вчерашнего профессора на президентском посту.
— Разве не правильно поступали наши древние цари, связывая свои корни с древними Ченами, с мифическим миром? Аршакуни связывали себя с каким-то мифическим миром, наверное, шли из Урарту. Багратуни считали себя евреями, потому что уже оказались в христианской стране и выводили свои истоки из христианских истоков. Будь это кто-то из них самих, из их среды, кто бы позволил?
— То есть своим господам не говорят «благослови, господи»?..
— Да, народы всегда так делают. Возьмём султана: допустим, корни его шли из 1200–1300-х годов; легендами они отдаляли свои корни в пространстве и времени. Но какие же прекрасные ребята бывают, когда всё так получается, верно? Например, в США: один прекрасный, замечательный парень, который был пилотом бомбардировщика, участвовал в войне, был ранен, самолёт упал в море, он спасся случайно... А то вот так, взлетая, выходит из общей среды: я один из вас — и я президент... Разве не прекрасно, не великолепно?.. Один из нас там. Потом, когда нужно и видит, что рты раскрылись, сейчас заговорят: старик, пёс, как ты будешь нами управлять, — говорит: принесу справку от врача, что жена мною довольна...
— Это американский вариант.
Теперь у нас этот порыв прошёл; надо сохранять, укреплять — всем вместе, со всем, что есть. И не хотелось бы думать, что это лишь борьба за кресло, но...
— От нашего общего друга Андраника Царукяна живущим осталось нечто доходящее до жестокости. Он говорит: когда в 1915-м турок поднял ятаган, он не спросил, католик ты или апостольский христианин, богатый или бедный, депутат или простой рядовой, из Вана, Айнтапа или Киликии. Ничего не спросил. Одинаково истреблял весь народ. Та же угроза сегодня висит над всеми нами, и надо быть как минимум глупцом, а как максимум — низким предателем, чтобы не найти пути примирения. Враг этим пользуется и ждёт ещё большего. Выше я уже сказал, что многие неискренни, потому что очень многие говорят впустую. В старые коммунистические времена, лет десять-пятнадцать назад, расскажу по своей работе, своему положению, своим впечатлениям: на встречах в университете или других местах иногда ловил себя на том, что говорю для ушей КГБ, чтобы мои слова гражданина страны они донесли куда надо. Чтобы и они, в свою очередь, учли: нельзя быть такими наивными, иначе страна рушится. Примерно так, вслух для чужих ушей, говорил с русскими, для ушей Бога или чего... Теперь многие в нашем парламенте мажут лица миром, говорят для чужих ушей, не понимая уже, что сегодня русского нет, что за страну отвечают они сами, и поведение каждого должно диктоваться его положением отца, патриарха страны, хозяина страны. Мне очень больно, и я боюсь, что во многих ещё просто сидит беглец. Недавно в интервью я сказал: всё-таки литров двадцать топлива припрятано для бегства. Боюсь, что очень многие готовы бежать. Боюсь, что не будут жить как мужчины, стоящие на этой земле, идти по грани смерти, и тем более не отрезвятся как политические деятели, не займут позиции без отступления: если убьют, пусть убьют. И трижды будь уверен: не убьют. Шаумян мы отдали напрасно. Арцвашен отдали напрасно. Скажу жестокое и, к сожалению, непривычное для наших ушей: шаумянцы должны были стоять и погибнуть; в тактике войны, в ведении боя это хорошее поражение. Стратегия врага именно на этом построена: притеснить, заставить бежать, изгнать отсюда, с Кавказа, опустошить Кавказ. На их знамени ясно написано именно это. Церенц ещё в 1879 году, перед Берлинским конгрессом, написал об этом, а журнал «Пордз» напечатал.
— Мы коснулись многих вопросов, Патриарх. И всё же не могу не задать ещё один: какой вопрос сегодня тревожит, беспокоит прозаика Гранта Матевосяна?
— Вопрос Карабаха, Республики Армения, вообще вопрос о том, останется ли армянский народ здесь, вопрос будущего Армении, вопрос сегодняшнего дня... Не ответив здесь на сегодняшний вопрос, отступив здесь сегодня на шаг, я предаю завтрашнюю Армению... Завтра уже будет поздно, завтра из Калифорнии и других далей, из своего благополучия или неблагополучия, я буду лаять на вчерашний день, который сегодня — сегодняшний... А будет уже очень поздно. Издалека мы много лаяли; издалека лаяли о вчерашнем, выли и выли о вчерашнем дне. Это уже стало вопросами истории; написаны истории... Сегодня мы стоим перед действительностью и...
— Что Грант Матевосян хотел бы сделать в литературе?
— Хотелось бы в этот сегодняшний тёмный поток вынести стройный, добротный, уравновешенный текст — вроде, скажем, «Цветов» Сарьяна во время геноцида, только без цветов. Такой текст хочу вынести к людям. Не знаю, наверное, было бы самодовольством сказать: вот патриотизм. Возможно, это не патриотизм, но это патриотизм: надо сказать то, что достойно защиты...
— То есть вернёмся к словам: каждый должен делать то, что может, чтобы состоялась страна.
— Да, панджуни надо выбросить со сцены. Как говорили в начале движения — тех, кто просто борется за корыто. Склоки у жратвы; во многих случаях какие нервы нужны были, чтобы сказать: ничего, и это бывает. Потом отделим хорошее от плохого. Если говорим, что это дело человеческого самопожертвования, что этому подонку здесь делать?..
— На Вашем столе — классики нашей живописи, вчерашний и сегодняшний день; сама история стала материалом, эти люди дошли до нас, и опять останется наша культура. Хорошо бы, конечно, чтобы осталась вместе с границами, с землёй...
— Наша культура, то, что есть, — это настоящая Армения, они — голоса настоящей Армении... Наши сегодняшние деятели, культурные, политические, обязаны по примеру этих предков и современников говорить наши слова, произносить наше слово. Как наши великие сумели его выделить — наш Сарьян, наш Акоп (Акопян), наш Суренянц, — так и мы обязаны выделить своё слово и не плясать под чужую дудку. За это нежелание плясать даже враг сочтёт нас друзьями, когда увидит, что мы говорим своё, что крепко стоим на своей земле, крепко — с убеждённостью разбить ему морду и его замысел.
...На улице разворачивается трагедия, разворачивается исторический роман. Счастливы те, у кого здоровые глаза и кто умеет читать. Конечно, все мы ранены, жизнь всех в опасности, но, если можем, прежде надо спасти этих ребят, этих детей. ...Действительно, сейчас не время литературы...
— Давайте снова придём к началу, Патриарх: каждый должен делать своё. Труженик земли — возделывай свою землю; труженик слова — возделывай своё слово, делай своё дело, чтобы, как сказал армянин Грант Матевосян, «...эта страна стала страной...»
Беседу вёл Вануш ШЕРМАЗАНЯН
«Айастани Анрапетутюн», 20–21.08.1992 г.