«Вот он появился, вот он уходит — сами видите кто» — название его автобиографической книги. Нам остаётся засвидетельствовать, что этот прохожий, он сам, был вестником этого измученного, несчастного человека, а значит, и Всевышнего литературы. Пришёл, прошёл и оставил нас, ещё не уходящих, пока ещё восхищённых, с рукой у рта: из каких благородных веществ слеплена мать-земля, каких сыновей она способна родить и насколько ещё достойна кружиться во вселенной как родина человечества и человечности.
Его слово, его убеждение: прежде чем стать показом ума и совести, литература — исповедь. Иными словами, литература будет такой, каков ты сам.
И снова его слова: «Никто не должен знать, что я не с ним». Иными словами, видишь себя во всём и во всех — в юношах и девушках, женщинах и мужчинах, животных и деревьях, детях и стариках — и смотришь на себя из них. Вернее:
Но кто бы дал мне ту отраду — даже себя не ощущать,
Растаять, разлиться, во всех пребывать.
Хорошие книги пишут многие. Каждый может стать автором хотя бы одной хорошей книги — своей жизни. Но писать книги, приобретающие для современников и потомков значение мировоззрения, дано редким людям. И среди этих редких Сароян был единственным в своём роде.
Он насмехался и косо смотрел на тех законодателей литературы, для которых выше и полнее человека — всех нас и каждого из нас — собственное представление о нас; которые жарятся в своих национальных, классовых, расовых, религиозных предрассудках и стараются освятить порождение собственного короткого ума. Здесь он смеялся, потому что эти законодатели представлялись ему не рождёнными матерями, а вышедшими прямо из уст Бога.
И снова из его книги: «Я писал на английском языке иммигрантов. Это было насилие над языком, издатели в ужасе отступали, но я был таким, и в конце концов они уступили». В телевизионном интервью он добавил: «Я на стороне угнетённых. Если бы эти иммигранты — мой отец, дядя, родные, выходцы из Муша, Битлиса — не были презираемыми в Америке людьми, возможно, я писал бы не о них и не сохранил бы фамилию Сароян, как один наш соотечественник, талантливый писатель, который уклонился от своей национальности. Никто, скрывающий свой народ, родителей, национальность, не может быть настоящим писателем». И за несколько дней до того или после, с лёгкой улыбкой удовлетворения: «Знаешь, среди японских мальчиков есть такие, которых зовут Арам. Взяли из моих книг». Вот так.
Когда моя лира остынет,
Любви послав последний привет,
Пойду я уснуть в Киликии —
В земле, что дала мне солнечный свет.
После того как погаснут все любови, с остывшей лирой обратиться к единственной негасимой — последний взлёт многих и многих тонких душ. Но с самого начала, ещё в гордом юном возрасте, когда весь мир кажется матерью и возлюбленной с раскрытыми объятиями, взять обратный путь к «Армении, кровью пылающей любимой» — это уже неповторимо редкий дар, вырастающий из самой сущности гения. То есть оставить этот путь означало бы отказаться от дороги в глубины самой литературы. Он постоянно был на дороге к родине. Коротко: родину он нашёл на пути подлинной литературы, и это духовное обретение смелой, неудержимой души стало уже неотъемлемым, как сущность великой литературы.
И, конечно, этот непрерывный, нескончаемый, постоянно начинающийся и никогда не завершающийся полёт к родине должен был закончиться красиво, так же прямо и честно, как вся его жизнь и труд, одним приземлением: передачей праха на хранение родной земле. Тело, в котором он жил, став прахом, должно было спуститься с родного неба на родную землю.