Этот сборник Вахтанга Ананяна «Когда я был ребёнком» в какой-то мере дополняет аквариум его творчества, которое постоянно, можно сказать, с самого начала и доныне, служило одному: чтобы мы лучше понимали и больше любили природу своей земли. В той красивой дали, какую видишь, глядя в удаляющий, уменьшающий конец бинокля, в какой-то прозрачно-ясной и вместе с тем словно ярко-зелёной атмосфере плавают события, лица, бывшее и выдуманное. Они учат нас останавливаться и рассматривать каждый окружающий куст и камень, каждую тропу и заросль. Творчество Ананяна, а в нём и этот сборник — своего рода живая картина географии Армении: Лори и Казах, Араратская долина и Севан, бассейн Севана, Зангезур и Даралагяз, Мегри, Карабах, Памбак. Вот подробный атлас целого, которое мы изучили по Ананянову «составлению». Будучи охотничьими, эти рассказы, казалось бы, должны вызывать некоторый интерес лишь к миру охоты. Но происходит любопытное: именно направленное на него творчество Ананяна заставляет нас любить родину больше, чем если бы было направлено непосредственно на это. Объясняется это тем, что любовь обычно рождается из знания: по этой тропе идёшь за медведем или зайцем, добываешь его или нет — это становится другим вопросом, — а оглянувшись, вдруг понимаешь, что полюбил ту попутную тропу, которая вовсе не была целью автора. И объясняется это тем, как хорошо автор знает эту тропу: понятно, что знание должно было дать точность описания или достоверность, равную точности.
Но ни всё творчество Ананяна, ни этот сборник — особенно этот сборник — не совершенны и не достигают той высоты, на которой сопутствующие недостатки не видны либо так малы, что их можно не замечать. В начале пути рассказы автора — и многие строки этого сборника — были чисто охотничьими: приключения на охоте, случайности, обычные вещи, которые для других, неохотников, всё же становятся приключениями благодаря самой приключенческой природе этой «профессии». И в начале его творчества, и здесь рассказчик — страстный охотник, а не человек-философ, наблюдающий природу. Автор часто чувствовал этот пробел, часто пытался заделать большую щель и создавал рассказы, почти прямо призывающие любить животный мир; но они больше напоминают праздничный лозунг, чем постоянно бьющуюся артерию. Любовь к природе ещё не стала кровью автора, хотя в этом сборнике она пульсирует чаще, чем в прежних произведениях. Истребление оленей, лис и волков — в последнем случае оправдываемое их хищничеством, — истребление птиц, рыб, одним словом, всего, что есть в природе, и в конце — шашлык. Утилитарность выпирает, словно зад страуса; и, по существу, ничего другого не выпирает. Например, восхищение медведем, оленем, фазаном, волком: нам хотелось бы увидеть эту выступающую вершину восхищения, а не дым выстрела, так часто застилающий автору глаза. Но если восхищение и есть, конец его — шашлык. Для шашлыка годятся медведь, оленёнок, фазан, пеструшка, севанская форель; если есть крупицы восхищения, они относятся именно к ним. Получается, это не восхищение, а предшашлычное настроение: образно говоря, автор потирает руки перед едой. Восхищение укладывается в этот жест. За восхищением следует выстрел, за выстрелом — еда, за едой — «жа-а-ль»: сожаление сытого. Такова конструкция и отдельных рассказов, и всего творчества автора. Её не меняют вечера признания и раскаяния, два сердца в одной груди — охотника и поэта. Автор начинал писать как страстный охотник и заканчивает сожалением, но это сожаление не проникнуто пантеистическим чувством, оно остаётся сожалением охотника. То есть: жаль, что уже нет того, кого можно подстрелить. Приложенный к сборнику раздел «Обогатим природу родного края» прямо подтверждает нашу мысль: обогатим её, чтобы иметь мишени для стрельбы. Больше того: чтобы народное хозяйство получало доход, кажущийся побочным, но при разумной организации дела становящийся составной его частью. Скажем, чтобы на склады рабочего снабжения поступило столько-то мяса оленей, столько-то муфлонов, столько-то перепелов. Возможно, действительно можно прибавить к заготовляемому деревней мясу, скажем, тысячу тонн дичи — пример Чехословакии говорит, что это возможно. Но отсутствует сторона вопроса, которая интересует нас: отсутствует писатель, писательский взгляд. Сожаление об исчезнувшем поколении оленей — не сожаление писателя, поклоняющегося природе. И это уже неисправимо, потому что перед нами автор, чей творческий путь подходит к завершению.
В начале рецензии мы сказали, что автор заставляет нас любить природу родной земли. Не забудем: это своего рода объективное обстоятельство. Охотник описывает, как много снега было в охотничьих местах с отвесными скалами и головокружительными пропастями, как медведь играет с медвежатами, как вытоптано поле, как фыркнула лошадь и шарахнулась после выстрела, как медведь с рёвом рухнул, и так далее. Автор стремится к выстрелу и падению, а у читателя остаётся то, что служило автору воздухом и фоном: фырканье лошади, обилие снега, игра медведя с медвежатами, поле, головокружительные пропасти. Вот в чём объективность. Но пусть и ненамеренно, автор сделал полезное дело и делает его этим сборником: заставляет любить природу родного края. Уже поэтому целесообразно издать и эту книгу, определённым образом отобрав рассказы.
С отбором, потому что сам автор отнёсся к своей работе довольно небрежно. Настолько, что возникает впечатление: всё, что было под рукой, он свалил в папку, лишь вроде бы сгруппировав по разделам — «Когда я был ребёнком», «Встречи на берегу Севана», «Представляю такими, каковы они есть», «В Чехословакии», «Из минувшего», «Разное», «Обогатим природу родного края». Но и это деление сделано крайне небрежно. Вполне законно спросить: почему, например, «Арегназ» не в разделе «Разное», а в «Представляю такими, каковы они есть»; почему «Гело из Шатаха» не в «Разном», а в «Из минувшего», и так далее? Плохо, что разделы не объединены темой, составлены не по этому принципу, а на каком-то поверхностном «основании»: упоминается в рассказе Севан — значит, надо помещать его во «Встречи на берегу Севана». Между тем очевидно, что «Как пишутся рассказы», «Испытываем сердца», «О Богаре, Чаланке и „изнашивающем иглы“ Его», «Случай на целине», «Дикие поросята», «Озорные существа» и подобные произведения должны были составить один раздел; «Гордый ответ» должен быть в «Когда я был ребёнком», «Не свешивай хвост из каждой щели» — в «Разном». Или чем, например, произведения из «Представляю такими, каковы они есть» не разные, а «Разное» — не такое, как есть? Кажется, чтобы избежать скучной, однообразной длины, автор разрезал сборник на части, но разрезал крайне произвольно. Иначе и быть не могло: весь сборник — одно большое «разное». Это подтверждает впечатление от чтения: автор собрал в одну папку всё уже написанное и напечатанное на машинке, старое и новое. В свою очередь, это подтверждает, что перед нами не писатель-рассказчик, а охотник-рассказчик, пусть местами и рассказывающий вкусные вещи. Мы настаиваем на этом, не боясь ошибиться: больше половины произведений сборника — лишь случаи, бывшие или выдуманные, не поднятые до уровня художественного произведения. Это непростительно одному из наших лучших, известных авторов. Честно говоря, такие слабые вещи не спасает ни шапка «Представляю такими, каковы они есть», ни подзаголовок «очерк». Ведь даже в жизни, не говоря уже о литературе, друг другу рассказывают не обо всём случившемся, а о самом интересном. Представьте, как и чем была бы перегружена наша память, если бы до нас дошли рассказы обо всех случайных происшествиях со всеми нашими дедами. Не думаем, что наш уважаемый писатель захотел бы и нашёл время слушать, если бы кому-то взбрело в голову рассказать ему всё известное, слышанное и виденное. Значит, не надо писать обо всём, что помнишь: нередко в памяти остаётся самое пресное из пресного. Слабые рассказы Ананяна не настолько пусты; правда, в каждом есть верное наблюдение, нечто новое, что он узнал и чему учит. Но не слишком ли этого мало, чтобы случай стал рассказом? Не то ли это на письме, что в устной речи называют пресным?
Во многих местах видно похвальное желание автора превратить пресную беседу в сносный рассказ. Обычно он делает это финалом — заканчивает осмысляющим словом, которое спасло бы произведение. Но плохо то, что он пытается сделать это финалом, когда всё уже закончено. Получается как в Мюнхгаузеновой болтовне о гвозде: его болезнь — говорить, хвастаться, удивлять. О чём говорить в данном случае? Скажем, о гвозде. Договорить, избавиться от говорильной болезни и показать, будто под ней было более серьёзное побуждение, чем сама речь: «Я к тому, что даже ржавый гвоздь на дороге надо поднять — где-нибудь пригодится». Это желание философски обосновать то, что не имеет никакого другого основания и висит в воздухе. Такое есть и у нашего народа: рассказывают, не зная зачем, а закончив, немного молчат и говорят: «Вот ты говоришь». Что ты сказал? Ты ничего не сказал. Он просто хочет повесить на тебя причину своей болтливости, будто говорил по твоему желанию. Многие рассказы сборника Ананяна так и стоят особняком, в положении «вот ты говоришь», то есть ничего не говорят. Остаётся растерянный автор, прицепивший к пресной беседе своё «я к тому, что даже ржавый гвоздь на дороге надо поднять — где-нибудь пригодится». Смотрите «Ёж и жена генерала»: что говорит автор? Что среди охотничьих животных нет «нечистых» и «чистых». Не слишком ли мала эта крохотная «проблема», которую Ананян упорно преследует уже в который раз в рассказе, очерке, воспоминании: «По следам леопарда», «Только сердцу», «Путешествие в Арзакан», «Обитатели горы Амброцнер», «Ветры и люди», «Мой друг Вараздат», «Арбуз» — кстати, вещь очень разбросанная, мечущаяся в стороны, — «Похищение царя форелей» и так далее, и так далее.
В нескольких рассказах, особенно в последнем разделе сборника, вину за сокращение фауны автор возлагает ни больше ни меньше как на царское самодержавие. Мы поняли: царь угнетал пролетариев, сдирал кожу с крестьян, натравливал турок на армян, русских — на евреев. Но зачем взваливать на и без того нагруженного царя ещё и вину за исчезновение фауны? Логика автора — «тот, кто не думал о народе, разве подумал бы о беззащитных животных?» — слишком поверхностна. Получается, что наше правительство, думающее о народе, по логике много думало и о беззащитных животных. Между тем факт, и сам автор это хорошо знает: фауна — одна из оставленных без внимания областей, сильно пострадавшая именно при советском строе. Утверждать обратное — не что иное, как поверхностность патриотизма. Это ещё и смешно. Это удешевляет. И хорошо ещё, что упадок фауны не связывается с культом личности. Как бы то ни было, такие строки надо вычеркнуть из сборника: их нельзя предлагать даже школьнику.
Девять очерков-статей раздела «Обогатим природу родного края» следует объединить в один очерк-статью: отличаясь фактами, а нередко повторяя даже сами факты, они повторяют друг друга. Или оставить только один из них, исключив из сборника остальные восемь.
При отборе, вовсе не строгом, предлагаем напечатать только следующие произведения — не названные вызывают множество возражений, прежде всего тем, что не художественны и даже как происшествия не имеют вкуса и аромата: «О Богаре, Чаланке и „изнашивающем иглы“ Его», «Лишний», «Не свешивай хвост из каждой щели», «Арбуз» — после внимательного пересмотра и сокращения, — «Как пишутся рассказы», «Испытываем сердца», «Осиротевший утёнок», «Пережиток старого» — изменить название, — «Мальчик моря» — кстати, единственная вещь, в которой появился характер, — цикл «Представляю такими, каковы они есть», кроме одного произведения, «Оживший Хуступ»; цикл «В Чехословакии», кроме двух, «Диалог на птицеферме» и «Бесстрашные существа»; «Похороны Чатни», «Гело из Шатаха», «И у волка свой расчёт», «Потерянное и вновь обретённое доверие». Из раздела «Разное»: «Озорные существа», «Босоногий», «Из оружия кабана», «Осаждённый», «Нравственная победа земледельцев», «Прекрасные существа», «Случай на целине», «Прогулка по Еревану…», «Дикие поросята», «На краю пропасти», «Заклятые враги», «Пощёчина», «Три дня среди змей», «Излишняя осторожность»; и любой один очерк из раздела «Обогатим природу родного…». Таким образом, всего сорок семь очерков и рассказов.