Всякое убийство отвратительно, а для убийства интеллигента нет эпитета. Турецкие высокопоставленные чиновники поручали чёрное дело убийства армянских интеллигентов, кажется, не своим коллегам по должности и даже не своим соплеменникам.
Произошло уродливое, очень уродливое, отвратительное дело; более отвратительное трудно представить. Убийство какого-нибудь директора, министра, состоятельного человека ещё поддаётся какой-то логике: убивают, чтобы самим занять их места. Это же убийство не укладывается ни в пределы мысли, ни даже в пределы чёрного воображения; это бред. Собой, что ли, они заполнят то место, которое называлось Вардгесом Петросяном? Такого статуса не было — как они его займут? Такого места не было. Он сам был и местом, и должностью, и делом. Или целью было именно устранить этого смелого, подвижного, трезвого, несломленного человека, который каждый день и повсюду умел создавать дело и давать ему имя «Вардгес Петросян», этого неповторимого деятеля? Тогда это уже откровенное ограбление нашей общественно-политической жизни в масштабе всей республики, всей нации; это открытый вызов самому основанию нашего существования.
Ещё пара таких глухих ударов — и крышку гроба нашего времени заколотят раньше срока, и среди вас больше не останется человека с трезвым умом.
Ещё тысячу лет назад наш историк понаслышке упомянул легендарную страну на Дальнем Востоке, жители которой собираются всей роднёй и съедают голову своего умершего старейшины. Странным, бредовым, противоестественным было бы, если бы старшие пожирали младших: это означало бы самоуничтожение рода, и такой род заслуживал бы исчезнуть, перестать существовать. Но для нас безнравственно и бесчеловечно и это. Для нашего армянского восприятия и это — кошмар, независимо от того, от чего, по собственному мнению, избавились убийцы и чем завладели.
Избавились они от его отрезвляющего присутствия. Завладели пространством, где теперь распоряжается безумие.
Они, возможно, действительно избавились, а мы вот лишились его уверенного, хотя бы внешне невозмутимого, созидающего присутствия старшего.
Ещё несколько заговорщических ударов — и исчезнут приметы знакомой страны; она не будет казаться родиной и не будет родиной. Она станет чужим, чуждым, более того — враждебным нам пространством дальневосточных легенд. О нём будут свидетельствовать не как его дети, а как чужие, не понаслышке, а по увиденному: там изгнали разум, и вела их лихорадочная паника.
Жаль: его «Еркир Наири» давал надежду, что вернулся Вардгес молодых лет и лишь ему известными, неповторимыми средствами снова наполнит наш день той же незлобивой злостью, тем же радостным пылом, обновляющим беспокойством сына дома и умеренным консерватизмом хозяина.
Жаль: ушла ещё одна давно знакомая, близкая примета, благодаря которой это пространство и это время были несомненно нашими.