Ни одна дверь в той деревне не сидела в своей раме так плотно. Как отец десять-двенадцать лет назад умело подогнал толстую дубовую дверь к дубовой раме, так она и стояла. Но по общему краю двери и рамы холод осадил хрупкий иней, а на обеих петлях наморозил твёрдый, гладкий, серый лёд. Скоро, когда мальчик и отец откроют дверь, чтобы выйти, лёд на обеих петлях раскрошится с отвратительным скрипом.
Мальчик по имени Армик Мнацаканян стоял у двери, ждал отца. От печки ещё не пахло ни огнём, ни едой; робкие язычки пламени иногда бросали отсветы из печной дверцы, а оконные стёкла замёрзли. В мутных сумерках цвета помоев и собачьего варева, при слабых отблесках печи отец, опустившись на одно колено, выбирал из ящика гвозди, ощупывал и, если они были не слишком кривыми, бросал в карман кожаной куртки. Мать убирала их постель и всякий раз замечала, как отец бросает в карман гвоздь. Ей было жалко и гвоздей, и кармана; всякий раз она хотела сказать, что голые гвозди продерут карман, но не говорила. До войны, когда мальчик ещё не дотягивался до ящика шкафа, у отца там было много прямых гвоздей. Теперь он с трудом находил их и думал, что не было, а подростку по имени Армик Мнацаканян было стыдно вспоминать, что когда-то он был ребёнком и испортил отцовские гвозди. Теперь те гвозди были в гнилых деревяшках, в земле и в других ненужных местах: где было мягко и гвоздь легко входил, мальчик придерживал его и бил молотком.
На печке стояла не еда, а помои и варево. Собаки у них не было: собаку отняли волки. Варево было для свиньи, оно ещё не нагрелось и его не вынесли; кислый запах смешивался с сумерками в доме. У подростка по имени Армик Мнацаканян волки отняли его собаку. Из щенков дедовой суки он сам выбрал её, сам с дедом закопал остальных, лишних, сам вырастил её на половине своей доли молока. Как дед наставляет внука, он сам себе наказал эту зиму защищать собаку от волков: следующей зимой она уже сможет защищаться сама. Собака ударилась о дверь и тревожно завизжала. Мальчик выскочил из постели и за хлевом, перед старой грушей, ещё увидел её живую в снегу. Был даже миг, когда мальчик и собака вместе оказались среди волков. Но потом в снегу уже был один мальчик. За старой грушей, на пустом белом склоне, будто мелькнул высокий прыжок белой собаки, её пронзительный визг захлебнулся среди волков. Волки уже не были стаей, уходили поодиночке, а собака не возвращалась. Осторожно, удивляясь и ужасаясь случившемуся, мальчик позвал собаку, но её не было. Стоя в блестящем под луной снегу, он снова позвал её, даже услышал её мягкий бросок и дыхание, но это был обман. Под большой луной, на чистом снегу он не нашёл ни капли крови: они разорвали и сожрали её прямо в воздухе, в прыжке. Растерянный мальчик целую вечность стоял там, где были волки и собака, и их жуткая суматоха всё ещё звучала у него в ушах. Чуть позже вышла мать и стала у двери хлева. Мальчик подошёл, всё оглядываясь, потом стоял рядом с матерью у хлева и смотрел на белый, чистый склон. Он не испугался, побывал среди волков, теперь стоял голый и босой на искрящемся морозе, но мать его не похвалила: если бы мальчик так глупо не бросился к стае, собака тоже не бросилась бы и спаслась. Потом, уже дома, среди спящих детей и погасшей печи, мать похвалила его. Но это была ложная похвала, а её настоящим мнением был упрёк. Она его больше не повторила, но он уже лёг клеймом на сердце мальчика.
Сестра проснулась, села в постели и, ещё ничего и никого не видя, начала рассказывать, как в её маленьком девчачьем сне пришёл папа, поцеловал её, но ничего не принёс… Рассказывая, она увидела отца и удивилась:
— Ой, ты приходил во сне!
Отец искал гвозди перед печкой. Радости в нём не было, но для девочки он нашёл что-то похожее на нежность. — Приходил во сне, — сказал отец. — Во сне я приходил по-настоящему.
В этом бедном, холодном, сером доме, пропитанном запахом варева, нежность давалась трудно. Но для радости девочки её было больше чем достаточно: сидя в постели, с сияющими щёчками и блестящими глазами она молча улыбалась, потом сказала:
— Сколько раз я тебя увижу во сне, столько раз ты придёшь?
Стоя на колене перед печкой, отец замер от восхищения. — Сколько увидишь, — сказал он, — столько и приду.
Мать сложила их постель, набрасывала на неё покрывало. Мать сказала:
— Сколько увидишь, столько придёт. Только ты поменьше смотри.
— Я каждую ночь буду видеть, — сказала девочка. — Всё время буду видеть, чтобы ты не уходил. Вот так закрою глаза и буду видеть.
Она укрыла плечи одеялом, зажмурилась и закачалась.
— Увидишь, — сказала мать, — приведёшь, а его схватят и отправят на чужую работу. Чужой работе конца нет.
— И такое бывает, — сказал отец. — Гвоздей не найду.
— Тут в золе есть, — сказала мать. — Только сгодятся ли?
— Что гвозди делают в золе?
В своём углу у двери мальчик съёжился. От стыда его бросило в пот, и он сжался не только потому, что гвозди в конце концов сам бросил в печь: мать сожгла гнилые доски забора, и обнаружились старые гвозди, которые он вбивал ещё ребёнком. Ещё сильнее он сжался, чтобы сестрёнка его не увидела. На мальчике по имени Армик Мнацаканян в отблесках печки было то домотканое шерстяное платье, которое мать носила девочкой и которое через год-два должна была носить сестра. Девочка знала, что это ярко-красное платье будет её, иногда примеряла его, иногда забиралась внутрь. При всём понимании нужды для мальчика это была унизительная одежда. Но когда мать почти силой впихивала его в платье, нельзя было громко возражать: проснулись бы дети, братишка и девочка. И теперь тоже нельзя было выдать своё место у двери: в отблесках огня девочка увидела бы своё будущее красное платье и огорчилась. Ничего бы не сказала, но заболела бы от огорчения.
Единственное, что мальчик сумел сделать против этого девичьего платья, — перевязаться верёвкой, то есть обмотать её вокруг груди через правое плечо и под левой рукой, и ждать отца у двери, как русский солдат с перевязанной шинелью.
Засов перед отцом мальчик ночью опустил сам. С холодного двора отец вошёл с запахом свежих буковых опилок, на миг остановился в дверях перед семейным теплом комнаты, словно лаская, положил тяжёлую, усталую руку на голову мальчика. Потом, будто разваливаясь от усталости, поцеловал спящих детей, и девочка сказала: «Что ты мне принёс?» То, что она видела, было не сном: всё так и случилось. Но когда деревенское начальство успело понять, что отец в деревне, когда его успели приставить к делу, — даже для мальчика это было как во сне. Видимо, случайно увидели, как он шёл через деревню, и спешно вспомнили, что быки сломали дверь хлева в горах…
Полную версию произведения в формате PDF можно скачать здесь…