Турецкие визири считали надежду на пробуждение аристотелевской Греции бредом европейских поэтов. Это было тяжёлое пари: с одной стороны руку протянули мятежные поэты, не терпящие рабства и ищущие завершения своего короткого пути; с другой — убийственная логика властителей: те Греции, города-государства, маленькие княжества исчезли не для воскресения, они умерли ради благополучия единого мира и раз и навсегда стали неотъемлемой частью единовластного владычества. Но Греция проснулась и встала. Болгары стряхнули свою турецкую шкуру и встали славянами. Проснулись сербы. Встали румыны. Армения пришла в движение.
Какой-нибудь монгол сейчас с глубокой печалью лишившегося смотрит в беспредельные дали своего чингисхановского прошлого — они уходили, уходили, уходили, и теперь их нет. Какой-нибудь русский теперь с болью утраты смотрит на ясные времена, когда Закавказье было ещё заграницей и вольные казаки могли разорить там торговую Шемаху и вернуться на свой Терек, надев много восточных шаровар. Какой-нибудь американец, быть может, вспоминает картины тех времён, когда степи его страны были открыты, табуны дичали от свободы и столько племён и народов ещё не нашли Америку.
А для меня мои спокойные чингисхановские дали, мой рейх, мои петровские завоевания, мой наполеоновский театр, моя война свободного Севера против рабовладельческого Юга не уходят дальше одного столетия. Потому что ни в каком другом веке у нас не было столь многих и высоких людей, ни одно наше время не было так густо населено благородными сынами моего гордого рода.
От Вана до Карина и Константинополя, Дсеха, Мадраса, Тифлиса, Агулиса, Петербурга, Шуши и Эчмиадзина, после пятисотлетней ночи, как солдаты рассеянного во тьме войска, они звали и находили друг друга: «Хачатур!» «Микаэл!» «Ованес!» «Вардапет!» «Мкртич!» «Симон!» «Ростом!» «Андраник!» «Парамаз!» «Мурад!» «Амазасп!» «Акоп!»
Эта старая, усталая земля стала сплошным Бюракном: все склоны отзывались, из всех ущелий и ложбин, всех родников и лесов, всех хижин и дворцов, монастырей и скальных пещер била новая жизнь; все матери рожали сыновей, все сыновья были мятежными.
Род был, род свидетельствовал о своём бессмертии среди родов.
Курды Хасуна сказали по-курдски: «Мы настоящие Мамгуны и хозяева этой земли. Турецкий султан потребовал нашу веру или наше оружие. Мы отдали веру, сохранили оружие».
Мои Мамиконяны, мои Багратуни, мои Арцруни скрылись под курдским колозом, в крестьянской чухе, в священнической рясе; были пекарями, каменотёсами, торговцами, плотничали, пели айрены по-турецки, по-курдски, иногда и по-армянски, служили пашами при чужих дворах. И только орлиный крик выдал, что они — это они.
Среди причин геноцида, «несогласия народов», враг указывает их вину, словно без них Анатолия теперь колыхалась бы под аплодисменты и смех согласных народов. Враг и есть враг потому, что указывает именно на то, без чего нас вообще не было бы. Враг указывает на Андраника и подобных ему — значит, именно он и они составляют нашу сущность.
О них письменно завещали друг другу турецкие правители, для которых они сами были постоянными властителями, а мои князья — их вечными слугами: «Наши христианские народы быстро оправились от нашего движения, навязывавшего им подчинённое положение, и оказались готовы занять место прежних учителей. Особенно поведение армян приобрело властный характер, но было бы правильно, если бы мы умерили их пыл».
Сказав, что их попытки умерить наш пыл были напрасными усилиями, поправлю завещание: властный характер наше поведение не приобрело — оно было таким, всегда было и есть.
И у меня есть большое свидетельство: цели назначают своими богами тех, кто не уклоняется от них.
Как хорошо для нас, что они были; как стыдно было бы, если бы их не было — этих моих плотников, починщиков сёдел, оружейников, аристократов в трёхах. «Они не дадут врагу перейти Ла-Манш» — это сказано об английской военной аристократии. У моих не было морских бездн; нога врага осквернила нашу землю и разорила могилы. Но мои аристократы собой отделили нас от презрения врага на расстояние, может быть, равное ширине английского пролива. От ненависти — нет, от ненависти к нам, чёрной, чернеющей ненависти — нет. Значит, в поединке, где были только мы и враг, они низвели его до животного, и единственный свидетель — мы — теперь должен быть уничтожен. И враг доныне и до завтра чернеет от ненависти.
Тяжело жить под этим взглядом, но невыносимо невозможно было бы влачиться в его презрении: мы в растерянности метались бы и не ушли бы от него, потому что оно стало бы и нашим презрением к себе — униженным в поединке без свидетелей.
Мои аристократы стёрли красный стыд со своего и нашего лба, сбросили бремя вражеского презрения со своей и нашей души; и сегодня наша поступь легка, сегодня наш лоб ясен.
«Гракан терт», 02.03.1990.