До того как вступить в эти времена войны и политики, Вазген Саргсян был хорошим писателем. Слово, мысль, образ, действие на белом листе были перед ним так послушны и точны, так двигались и увлекали тебя за собой, как бывает на поле боя под началом хорошего военачальника. Он не расточал эмоций; каждое слово, как обученный солдат, было важной и необходимой частью главного замысла, каждый персонаж отлично исполнял свой долг. И на белом листе наш двадцатипяти-тридцатилетний праздновал радость победы, словно командир, выигравший сражение. Иными словами, Вазген Саргсян был очень хорошим писателем — в таком возрасте это даётся лишь немногим. Иными словами, очень хорошие писатели могут быть очень хорошими военачальниками, точно так же как хорошие командиры становятся хорошими писателями: доказательства не нужны. Значит, радость письма, литературы, восторг повествования, построения истории — неотъемлемое свойство всякой восходящей большой личности. Под их пером слова не умирают, на их языке истории не умирают — рождаются и играют, как само живое дело. И дело в их руках не умирает: рождается, утверждается, крепнет, становится словом, рассказом, историей. Они — счастливое рождение; в буквальном смысле они наследники логоса, Слова с большой буквы. Их слово — дело, а дело — слово.
Есть мысль, которую думают, но не произносят, которая, как ночная сова, затаилась в чёрных душах: первыми в разрушение и войну бросились те, кто потерпел неудачу в своей мирной работе. Надо сразу сказать: «Это не так» — и замазать устья этих чёрных пустот. Это не так, а в отношении Вазгена — совсем не так.
Другое дело, что эти области мирного труда не удовлетворяли даже самых успешных из нас. Нас часто обступал тяжёлый кошмар; бывали минуты безумного порыва, когда хотелось оставить перо на письменном столе и броситься на улицу с оружием в руках. Что это было? Наверное, предчувствие надвигающейся беды. Наверное, грядущее крушение давало о себе знать внутри нас. Наверное, это был отчаянный протест против нашей обречённости, в которой мы никак не были повинны: ещё до наших жизней, не спросив нас, записали, что мы должны жить полужизнью и что весь наш труд — на корабле, которому предстоит затонуть. Это было доступно всем нам, но вызов бедствия и возрождения сразу приняли немногие — те, кто увидел и услышал то, что увидел и услышал. Это не было добродетелью тех немногих первопроходцев, как не было виной и пороком многих, почти всех нас то, что мы медлили. Медлили, потому что не увидели увиденного, оглохли и не услышали услышанного. Не услышали, потому что не хотели верить: в нашу дверь стучит сама судьба.
Виной и добродетелью это должно было стать позже, когда новая действительность, когда бремя победы и поражения всей тяжестью придавит, запятнает, исказит, попросту раздробит многих из нас, а для многих станет созидающей чеканкой, как красная медь под холодными ударами молота превращается в изваяние. Виной и добродетелью это должно было быть названо позже, когда наши прокуроры наденут епископские клобуки и будут судить час войны и испытания по законам мирных времён и вечности.
В лице Вазгена отечественная литература посылала в новую действительность родины — в её политику, дипломатию, государственное и военное строительство, войну и мир — лучшее, что могла. Того, кто должен был пройти чеканку, словно чистая медь; того, кто родился преисполненным восторга победы и радости; того, кому была противопоказана духовная ржавчина в обличье жалобщика, нытика, вечно обвиняющего другого, вечно тебя. Того, кто излучал восторг победы и радости, когда на игровом поле ухитрялся хоть хитростью кое-как избежать поражения, когда с турецким товарищем грузил шифер в товарные вагоны и хорошенько потел, когда нужно было хорошо плыть, когда предстояло получить целых двести семьдесят рублей месячного заработка, когда противник был глуп, когда враг превосходил его умом и силой. Перед всем этим, перед целым миром он стоял с ликованием победы и радости; ликование было достоянием его души и тела. Он мог захватить им даже противника, даже врага.
И это не признание перед великим мучеником. Это сегодняшнее ясное осознание необходимости той большой личности, того великого оптимиста, который сегодня должен был стоять на нашей национальной государственно-политической площади — и не стоит. Его живое присутствие держало бы нас в совсем иной позе перед друг другом и перед миром. Его отсутствие ломает нашу речь, и шаг наш не твёрд.
Да, перед коварством он терял голову и серел — становился пеплом. Да, он умел работать локтями. Но какая состоявшаяся личность не была человеком крепких локтей? Мой и ваш Христос? Мой и ваш Дро? Нжде? Месроп Маштоц? Кемаль Ататюрк? Или кто-нибудь из прославленных генералов Великой Отечественной? Сквозь простое человеческое тщеславие, сквозь нашу массу недоброжелателей и недоброжелательства они прокладывают себе путь локтями. Это мы вынуждаем их работать локтями, потому что в глубине души генералы — не они, а мы.
Мы все генералы, мы все спасители, мы все манташевы, мы все католикосы. Мы ведём свои жизни рядовых едоков сквозь общество так, как Манташев, рассыпая милость и гроши, шёл на утреннюю службу; как католикос проносит себя над головами покорных верующих; как генералы шествуют среди застывших рядов.
Мы все апостолы Павлы. Мы приглашаем падших, искалеченных, увечных опереться на нас, выправиться с нашей помощью, найти в нас прибежище. И вот они уже наши подданные, жители нашего царства, а мы над ними — царь и господин. Мы делаем их своим пьедесталом и с наших высот можем довольствоваться тем, что любим их, падших, искалеченных, увечных, что наше царство — царство совести и милосердия.
А те, кто не стоит покорно перед нашим роскошным генеральским парадом, — уже враги, из вражеской армии. Кто не увечен, не искалечен, не пал — уже заблудший и пропащий. Нам трудно, невыразимо трудно признать, что мы не Манташев, что Манташев — не мы; что мы не апостол, что апостол Павел — не мы. Мы подчиняем с невыразимым восторгом и подчиняемся с невыразимой досадой.
Поэтому я воздаю славу. Перед памятью великого человека я говорю спасибо и воздаю славу его соратникам и товарищам по оружию, которые, победив самих себя, стали живым коридором для шествия героя и деятеля. Они увидели в нём самих себя — свежих и обновлённых, деятельных, по-юношески смелых, трезвых, разумных, не поддающихся иллюзиям и всё же воплощающих иллюзии, превращающих их в реальную силу, как дух обретает плоть, как плоть крепнет духом.
Слава нам за то, что мы умеем чтить, возвеличивать и верить; что зовём и верим: лучшие из нас поднимутся из нашей среды и нашими силами.