Догадка нашего народа дошла до страшной мысли: наша земля состарилась, не выдерживает ног наших героев, подаётся под ними. Это была лишь догадка, она не подтверждалась действительностью, или эти подтверждения были ничтожными случаями перед тем, что должно было получить имя «1915». С сокрушительным поражением были проиграны наши последние сражения; военные гении превратились в жалких военачальников; в ущельях захлебнулись кровью последние маленькие отряды наших бойцов; были разорваны знамёна, призывавшие новые полки. И великолепие мечтаний, питавшее поколения и поколения, каким-то уродливым фокусом обернулось жалкой действительностью — десять тысяч вёрст земли и семьсот тысяч сирот. То есть состоянием, в котором хочется, само собой хочется, чтобы больной умер; и это желание более чем милосердно, потому что выздоровление не сделает больного здоровым.
И слава тому вдохновенному поколению, которое, подобно Богу-Творцу, из небытия создало для нас родину. Это было славное поколение Александра Мясникяна, Агаси Ханджяна и Арамаиса Ерзнкяна, Чаренца и Маари, Коджояна и Сарьяна, Тороманяна и Таманяна, Ачаряна и Абегяна, Александра Спендиаряна и Аршака Чобаняна — отборный полк, брошенный в бой в самый трагический для нас миг, когда мы могли утратить и последние возможности быть народом и страной. По-видимому, измученный народ призвал и силы своего будущего — иначе два десятилетия не подарили бы нам столько великих. Это было героическое поколение передовых бойцов, и, как у настоящих передовых бойцов, его густые ряды дошли до наших дней поредевшими, израненными, растерзанными, разорванными, вероломно поражёнными с тыла — и, удивительно, всё ещё вдохновенными. Маари ещё стоял на ногах и не замечал, что едва стоит. Такими бывают люди, одержимые целью. Цель завораживала и тянула его. Его обессилевшее тело с трудом поспевало за устремлением, потом отстало, потом дух где-то в пятидесятых оставил это предательское тело и долгие годы парил к цели без тела. И достиг — и прочно соединил высокую литературу с великим патриотизмом. Бог поэзии, в те далёкие годы, когда разбивались наши мечты, шепнул Маари великую тайну: литературой нужно отвоевать то, чего не можем удержать полками воинов. То «партизанскими боями», то ложными отступлениями и наконец одним блестящим сражением он вырвал из неизвестности и вернул своей родине свой Ван. И этот Ван великого писателя, а потому великого патриота Гургена Маари уже неистребим. Это не только часть армянской литературы, которую больше нельзя отнять, но и часть будущей армянской действительности. Это площадка для взлёта к настоящему Вану. Это долина, выхваченная светом Маари из великого мрака Западной Армении, которая будет притягивать к себе поколения и поколения, бредущие ощупью.
У того кудрявого юноши, Маари далёких лет, в руках во время бегства были учебник «Мехрагет» и отцовский пистолет. Пистолет он обменял на хлеб, а детский «Мехрагет» унесли воды Бандимаху в Беркри. Тогда он взял и трудными дорогами донёс до нас мешок земли — расстелить под ноги нам, смиряющимся Аршакам.
Он никогда, пользуясь звонкой атмосферой присяги, не произносил торжественных текстов клятв и не становился таким способом патриотом. Он шутил, насмехался, смеялся, не замечал этой церемонии, потому что присягают новобранцы и те, кто однажды уже предал, а он был давним паломником тяжёлого обета армянского патриотизма. Он не чувствовал нужды украшать себя патриотизмом — он чувствовал нужду освободиться от тяжкого страдания трудного патриотизма.
Под его маской, под его насмешкой и смехом — непрерывный шёпот его тоски, а все эти шёпоты вместе — страшный крик боли, обращённый ко всем нам, виноватым и невинным, глупым и умным, порядочным и самонадеянным:
— Где моё незаменимое, где моя Родина?
«Айастани Анрапетутюн», 16.07.1995.