Варужан Варданян вместе с рано умершим Минасом был художником одного фильма. Подвальный зал, где для съёмочной группы выставили их этюды и эскизы, на день-другой наполнился игрой тёплых красок, красотой реального и нереального мира, светом. Вечно и повсюду работающие руки Минаса, хозяина-крестьянина и беспокойного художника, конечно, не оставляли ни одной своей работы другому. Но вся «краска» зала — обветшавшие часовни, тропинки, усталая земля, изъеденная временем скала, кусты, вспыхнувшие красным поздней осени, — вся без остатка была Варужанова. Молодой, почти юный художник, казалось, старался непременно понравиться мастеру и всем «распорядителям», как потом эта пара художников старалась непременно передать своё понимание прекрасного и национального тому произведению, в котором участвовала: сперва по праву художников, затем самим самостоятельным существованием своим и своего искусства — словно со стороны.
Все мы, конечно, немного девушки и все хотим нравиться всем. Но у Варужана это было не только старание — прежде всего свойство и способность соприкасаться с красотой. Даже если бы он рисовал на морском песке, одним указательным пальцем и только для себя, всё равно старался бы непременно рисовать красиво и непременно понравиться… кому?
Он артист по сути, артистизм излучается из самой его плоти, и мысленно перед ним, конечно, полные зрительные залы. В них мастера слова и кисти прошлого, настоящего и завтрашнего дня — вот чьего одобрения ищет Варужан.
Он знает им цену, они всегда существуют для него — эти «гениальные крепостные» слова, кисти и резца. Его прекрасная заметка о старшем товарище «Минас в моём взгляде», несколько опубликованных статей и стихотворение, его устные характеристики того или иного художника, в которых каждое слово и выражение точно, почти вещественно воплощается, превосходное знание мировой культуры и способность самостоятельно ориентироваться в этом безбрежном море свидетельствуют: Варужан с кистью в руке должен постоянно держать отчёт перед великой культурой настоящего и прошлого. Это, конечно, своеобразная инквизиция и тяжёлое положение для каждого художника, но иначе и невозможно, особенно если ты пришёл в искусство с намерением непременно поставить оттиск своей руки на мраморе большой культуры.
В наше открытое, жестокое и справедливое время, когда художник другого континента и языка отодвигает твою, армянского художника, книгу от твоего армянского читателя и кладёт на её место своё произведение, без больших притязаний не стоит и брать в руку ни перо, ни резец, ни кисть. Другое имя этому положению — творить под испытующим, инквизиторским взглядом, перед всеми, для всех, никогда не терять мерку большого искусства — чувство чести, честь собственного дела. Сегодня у нас это, к сожалению, товар, который ищут и не находят: с «неверующими», неуверенными, непроработанными вещами выходят на публику такие деятели культуры и других областей, которые могли бы вызвать уважение хотя бы тщательностью работы. Гений дан не каждому, но и умение отличить гениальное от добротно сделанной работы хорошего мастера тоже дано не каждому.
Полотна Варужана проработаны, иногда даже чрезмерно, иногда даже замучены. Но в обоих случаях — когда дыхание жизни играет по всей поверхности и когда оно не затрепетало или осталось в складках многочисленных слоёв — они если и не непременно любимы, то не заслуживают презрения. Над каждым страдал, «колдовал», надеялся беспокойный, недовольный собой человек, хорошо знающий природу вещей и людей; он вложил весь запас знания и инстинкта, чтобы призвать из неживого к жизни. По крайней мере кажется, что усилие природы, потраченное на эти вещи и этих людей, и усилие художника, вложенное в воссоздание, равноценны.
В наше время, когда, с одной стороны, кажется, что среди тысяч художников мира у тебя есть не только варианты, но и точные двойники, уже делающие то, что предстоит сделать тебе, а с другой — человеческая жажда прекрасного утоляется бесчисленными, бесконечными превращениями, в это время рассеивания внимания художника и отвлечения внимания народа от самой живописи, кажется, не стоило бы так «потакать» в себе классическому началу, держать такой постоянный отчёт перед великими и «трудными», так верить и трудиться, как великие старых верующих времён. Но тогда Варужан оказался бы просто неверующим перед храмом искусства, а всё прямо наоборот. В его полотнах есть твёрдая убеждённость: народы не просто прославляются своим искусством — они живут им; непрерывное восхождение человека — вечное шествие к истинной красоте, которая достоверно воплощается прежде всего в живописи и, возможно, только в ней. И потому стоит, чтобы под каждой кистью живопись чувствовала серьёзность и ответственность своей миссии.
Итак, живописца по имени Варужан Варданян не было — теперь есть. Таких полотен не было — теперь есть. Медленно, но упорно, словно холодная ковка, они разворачиваются и утверждают своё место в нашем существе.
Очень часто, когда перед проблемами истории, жизни и будущего я теряю силы и меня охватывает отчаяние, в эти тяжёлые часы за моей спиной встают подлинно великие культуры — Туманян и другие, воплощающие собой законченное совершенство красоты. Среди них также, и прежде всего, Мастер — Сарьян. Одно посещение его музея, одно перелистывание альбомов репродукций или книги записей даёт заряд тепла, веры и знания, не покидающий вас неделями. Уверен: хотя бы один такой день из дней моей и вашей жизни предназначен живописцу Варужану Варданяну — уже состоявшемуся, сегодняшнему Варужану и Варужану будущего.
14.03.1986