Конюх хорошо знал историю Армении и был единственным человеком в горах, который чувствовал себя армянином. Остальные знали, что пасут ягнят и телят, косят, доят, стригут; с холодами спустятся в долину, в Цмакут, а от жары выйдут с прохладой в горы. Конюху этого казалось мало, и он рассказывал историю Армении, которую хорошо знал. Если находился слушатель, немного и выдумывал; рассказанное вчера сегодня считал ложью, начало армянской истории то угонял в глубь четырёх тысяч лет, то выращивал из вчерашнего дня — смотря какое в тот день было у него отношение к соседнему стойбищу.
— Армян Лео выдумал. До Лео — враньё — армян не было. Как раз во времена Лео, на моих глазах человека с гору ударили и повалили — никто и голоса не подал. Разве были армяне, чтобы за армянина голос подать? Молоко, овцы, откуда мне знать, что ещё. Закваску Лео положил. Как мацун делают? В молоко закваску кладут — получается мацун. Вот так Лео армян выдумал. «Пёс и кот» Ованеса Туманяна: ни кот ремесленником не был, ни пёс без шапки не ходил — зачем псу шапка, парень? Ованес Туманян сел и для детей выдумал. Читают. А за другим столом Лео сел и нашу, армянскую, историю выдумал. Праотец Зармайр — как же, праотец «чтоб тебя чума взяла»!
Люди гор пасли ягнят и скот, не спорили: их дело — стричь и доить, они стригли и доили. Все эти вещи — Лео, Зармайр, до Рождества Христова, Ованес Туманян — были домашней утварью конюха, он расставлял их как хотел. Люди гор думали: ему бы не конюхом быть, а где-нибудь в Ереване и прочих местах учителем.
— Ваган-Волк. Пришли — разбил; пришли — разбил; опять пришли. Пришедших разбил — считали, считали: всю Персию вымел, в Персии людей не осталось. И сейчас на свете Персии нет: наш армянский волк вымел. Ваган-Волк — как же, Храбрый Назар.
А потом говорил наоборот: значит, были мы мужчинами, если выдержали тысячу лет турка, сидевшего на нашей глотке. — Есть чем гордиться, — говорил, — надо гордиться.
Его словам не радовались и не печалились. Просто занимались делом: доили, стригли, мокли и сохли; говорили с ними по-турецки, повторяли тебе по-турецки свои слова и кое-что из их слов, переводили на армянский, и это было красиво; смеялись над теми, кто плохо знал турецкий; получали трудодни, получали деньги — жили. Впечатление было такое: человек лет пятидесяти пяти — пятидесяти восьми по имени Месроп Казарян разговаривает сам с собой и кружит между табунами, стадами и облаками в зелёных горах, откуда из этого бесконечно большого мира видна только часть части Гугарка. Он не говорил по-турецки и не хотел, чтобы они говорили по-армянски. Называл их турками, чтобы обиделись, но они не обижались: вовсе не были турками. Занятие у них было не это, не быть турками, а, как у наших, держать овец, стричь, мокнуть, сохнуть, ругать дождь и мир. И старшие из наших говорили Месропу: «Ну ладно, хватит, помолчи».
Но было место, где Месроп будто достигал цели. Они поднимались в горы из своих далёких жёлтых долин, а к горам была ближе наша деревня, и горы были наши — почти круглый год, осенью, зимой, весной. Летом они всё приходили со своими кочевьями, и наш дом становился чужим. Артин из семьи Артина ставил корыто у родника — и вдруг их овцы теснились к нему. Сто лет назад Авет, сын Казара, вкапывал в пастбищах камни, чтобы солить овцам корм, — и вдруг их овцы кучами шли к соляным камням. В нашем лесу в долине мы писали свои имена на наших буках, думая, что дерево ещё долго-долго сохранит имя после нас. А вдруг их чабан грузил дерево с нашей надписью на буйволов и с криками «хо, ха, хо» тянул к их стойбищу то дерево, на котором было наше имя.
— Турки пришли! — говорил конюх. — Не было их, не было. В двадцатом году создались. Сергей Миронович Киров, — говорил конюх. — За тридцать лет как народом стали! Чтоб мать социализма не умерла — вот тебе социализм. Социализм их создал, не было их, не было: создал, пригнал к роднику Артина — пейте по-братски воду. Светлой тебе памяти, Артин: если бы не ты, где бы их овцы пили? Я говорю, напишем жалобу в Москву, пусть наши угодья нам отдадут, а?
Наше стадо краем задевало их сенокос или их стадо топтало наше пастбище — и тут же вспыхивала драка палками. Пробивали голову, ломали руку, рвали рубаху; они ругали наших по-армянски, чтобы нас передёрнуло, а наши ругали их по-турецки; собаки сцеплялись, сбивались в кучу и так далее. Потом садились есть. Пили за здоровье и, подобрев, удивлялись: почему у соседа перевязана голова, разорвана рубаха, рука висит на шее? О драке не говорили, словно руки были сломаны за едой. А вечером конюх плевался и осыпал наших бранью.
— Это вы соскучились и пошли немного по-персидски поговорить? Ты по-гречески говорил и от натуги голову пробили, а, пустой человек из Мукелов? Бесстыжие вы, бесстыжие, как распутная баба: кто руку протянет, ни одному «нет» не скажете.
Люди гор молчали.
— Вот! — напрягался конюх. — Москва — Кремль, Председателю Президиума Верховного Совета Союза ССР.
Это производило впечатление; люди гор говорили:
— Союза ССР, а дальше?
— Предлагаем убрать турок с наших сенокосов.
Люди гор молчали.
— Ну?! — кричал конюх.
— Стыдно, — смущались люди гор, — только что вместе ели.
— Да чтоб тебе этот хлеб через нос вышел! — ругался конюх. — Чтоб через нос вышел съеденный тобой хлеб, которого твоему ребёнку будет нечего есть.
Потом кто-нибудь говорил совсем беззаботно:
— Ну ладно, Месроп, горы ведь, проживём ведь, зачем напрасно обижаться и обижать?
— Армянин! — бесился конюх. — Тебе что-нибудь решительное нужно! Равнина их, и горы твои забирают, армянин! Овцам твоим пастбища нет: половину своей горы отдал им.
Люди гор сердились на себя и смеялись:
— Ну не оставлять же им овец в той жаркой равнине, в такую пекельную жару.
Конюх сходил с ума:
— Ах вы, ах вы, ах вы! Раз равнина жаркая, завтра пусть и шею тебе сломают.
И тут из темноты стойбища говорили:
— Ну раз ты такой хороший человек и не хочешь, чтобы мне шею сломали, не пускай своего коня на их сенокос…
Опубликовано частично. Полную версию можно скачать (PDF).