Древний сказитель плачет: обратив лицо к небу, я ударилась коленями о землю, вскрикнула и родила сына; далеко, среди тёплых скал, тигрица свернулась, изогнулась, вскрикнула и родила тигрёнка. На своей груди я песней учила сына смотреть и не моргать; далеко среди тёплых скал тигрица учила тигрёнка смотреть и не отводить своего юного взгляда. Мой сын вооружился и вышел на охоту; тигрёнок среди далёких тёплых скал встал, напрягся и вышел на охоту. На узкой тропе они встретились лицом к лицу: сын посмотрел на тигрёнка, тигрёнок посмотрел на сына. Лук моего мальчика треснул, его дротик свистнул среди тёплых скал, но сыну не победить сына тигрицы стрелой и дротиком — ценой своей юной жизни. Тигрёнок посмотрел, напрягся и прыгнул, но ему не победить моего сына когтями — ценой своей отважной жизни. Погасили друг другу красное солнце среди далёких тёплых скал сын тигрицы и мой мальчик, омрачили радостное солнце своих матерей сын тигрицы и мой сын. Что мне теперь делать, говорит: встать, пуститься в далёкий путь, найти мать тигрёнка и вдвоём оплакать наших юных удальцов.
А вот мне, а вот нам не нужно обращать лица вдаль, ступать на дорогу поисков. Того, кто собрал в народ и сковал воедино остатки нашей воинской воли из всех наших ленивых, оцепеневших, робких армянских времён, кто открыл перед нами и в наших душах пространство победы и ликования, нашего нового Нжде, которого мы десятилетиями искали и нашли в собственной крови и костном мозге, мы убили сами.
Вот так — убили.
Чудовище, выросшее в болотах наших мелких мыслей и неотважных душ, мы выпустили на хозяина нашего пространства надежды и уверенности. Потому что у нас не будет пространства надежды и уверенности; мы — площадь плача и жалоб, а надежда на надёжное будущее будет в других столицах: например, в Москве, например, в Америке, например, в Париже, хоть в Стамбуле и Ктесифоне. Во главе нас в наше время не будет солдата и полководца из нашей плоти и крови; солдатом и полководцем будет святой Георгий, проезжающий по небу на белом коне, а не Вазген Саргсян.
Убили и снова убьём, и болото нашей бессолнечной мысли, нашего неотважного духа поглотит и тех, кто поднимется вновь, пока мы не сумеем увидеть в своём брате нашего царя и полководца, в себе — его подданных и солдат, в этой земле — нашу родину.
Убили и сегодня стоим перед теми из наших светломыслящих, оптимистичных предков, кто любил нас, кто привёл нас сюда. После этой катастрофы нашего духа и мысли — интересно, они по-прежнему любили бы нас, по-прежнему привели бы нас сюда? Интересно, пришёл бы Сароян из своего далёкого Фресно в эту страну опять с открытым сердцем, с призывом не бояться себя и других, любить себя и другого? Увидел бы Сарьян нас и эту страну такими, какими увидел? Воздвиг бы Таманян этот город для нашего нынешнего жителя? И наши внуки далёкого будущего — будут ли они нас любить, полюбят ли? Мы сами возложили позор падения Карсской крепости на военачальника неармянского происхождения, во главе других позоров поставили по чудовищу чужой национальности и своим ленивым умом пережёвываем мысль, что и наш спаситель, и наш враг где-то далеко от нас.
Теперь уже, наконец, мы сумели увидеть, что мы и современники наших бедствий, и деятельные их участники. И мы себе не нравимся.