1
Эта деревня тысячью нитей связана с миром: телефоном, электролинией, почтой, заготовками шерсти, мяса, масла, кооперативным магазином, учебными программами. Училище клубных работников даёт ей выпускников, понимающих театр и книги; деревня отправляет в ближние и дальние сёла крепких, полных невест, которые не выпускают вил из рук до самых родов, и ещё не бывало, чтобы хоть одна из них оказалась хоть немного распутной. Деревня даёт университетам способных учеников, армии — жизнерадостных и дисциплинированных бойцов; контора кинопроката присылает сюда фильмы, газеты — корреспондентов и так далее. И люди в этих точках соприкосновения с миром, помимо своей работы добровольно взявшие на себя обязанность оценивать окружающих, всякий раз называют жителей этой деревни скромными.
Пятиклассник заполняет кроссворд в детском журнале Бетховеном, Сервантесом, Ленцем, Гиппократом, Бруно, Комитасом, Сахарой, Евфратом и кенгуру, но не посылает ответ в редакцию, потому что не понимает, зачем посылать. Заполняет тем, что знает, откладывает журнал и идёт за книгой в библиотеку, помогать шофёру с ремонтом, стрелять по воробьиным стаям на току; в кузнице пачкает сажей нос, раздувает мехи, не спуская глаз с железа под молотом.
Летом дети деревни приезжают из города, с учёбы. Приезжают прямо в поле. Отцы, старшие товарищи говорят:
— Приехал? Добро пожаловать, вон твоя коса ждёт тебя.
Деревня дала армии генералов. Случается, раз в десять лет, на один летний месяц они приезжают в деревню.
— Товарищ генерал, — говорят им, — возьми вилы, командуй стогомётами.
— Как это вы столько без приказа наметали? — улыбается генерал.
— До чего вы отсталые! — возмущалась генеральша. — Ни «добро пожаловать», ни «поздравляем»: «Товарищ генерал, сено пропадает, возьми вилы».
— С чем поздравлять-то? — спросили генеральшу в дождливый день.
— Вот... даже этого не знаете... он ведь только два месяца назад стал генералом.
— А до этого кем был?
— Ясно кем, полковником.
— Ну, — без улыбки, уверенно, серьёзно сказали косцы, стогомёты, пахари, — после полковника становятся генералом.
В Антарамедже не было постоянного учителя иностранного языка. Присланные девушки несколько месяцев преподавали, забывали красить губы, начинали ненавидеть себя в зеркале и со слезами уезжали в город. В городе с отвращением рассказывали подругам: «Что это было? На кино сидят в папахах, курят. “Умом-то ты умная девушка, только хлеба поешь, тело немного поправь, мой сын вот-вот из армии вернётся”».
Заведующий школой пошёл к счетоводу хозяйства:
— Ты был на фронте, верно?
— Ногу там оставил.
— Я не об этом. Немецкий знаешь, верно?
— Конечно. Два года был в плену.
— Можешь преподавать?
— Буквы забыл.
— Научу, приходи.
Геноссе Манукян вспомнил буквы, и с тех пор выпускники школы при поступлении в университет получали по немецкому отличные оценки.
Место счетовода занял сторож тока, тоже одноногий. Между ним и председателем состоялся такой разговор:
— Счетоводом работать сможешь?
— Я ведь сторож.
— Нужен счетовод.
— Работа как работа, сделаем.
— Приходи.
Сторожем стал самый первый председатель хозяйства, Абгар: дома он усыплял внука, дразнил старуху, старуха злилась, а самый первый председатель говорил: «Не кричи, ребёнок спит», — и шёл в центр деревни. Председателю говорил:
— Дай работу.
— Иди внука усыпляй.
— Усыпил.
— Иди со старухой играй.
— Выросла, больше со мной играть не хочет.
— Иди... — думал председатель, — иди, пенсию тебе выписали, купи внуку печенья в магазине.
— Внук беззубый.
— Для старухи.
— Оба беззубые.
И председатель с самым первым председателем Абгаром задумчиво молчали.
— Не знаю, — говорил председатель. — Не мешай, я занят.
— Помнишь, — говорил председатель, — был ты маленьким мальчиком, с мои сапоги, отец приводил тебя в деревню, этот большой твой нос тогда был носиком, на носике пузырь, я вынимал платок и вытирал.
— Что же нам делать? — говорил председатель. — Косить не можешь, скот пасти не можешь, мёд есть не умеешь, чтобы на пасеке работать. Знаешь что, давай гни из дубовых веток привязи для скота.
— Ребёнка нашёл, издеваешься?
— Нет, серьёзно говорю.
— Железные ведь получили.
— Дубовые лучше.
— Так я уже сделал. Две тысячи у вас есть.
— Не знаю, я не знаю. На пенсию вышел — спокойно живи на пенсии, чего ты от меня хочешь?
И освободилось место сторожа.
— Другому не отдавай! — заволновался старик. — Побереги, пока я ружьё принесу.
Старик даже споткнулся о порог. Старики обычно не спотыкаются. В ходьбе у них опыт зрелого человека и осторожность ребёнка. С его спотыканием из студенистой вечности времени шевельнувшись выделился и встал в конторе, как пастух, сильный, красивый, крепкий возраст нашей жизни.
Деревня старая. Её монастырю тысяча пятьсот лет. Языческому огнищу под фундаментом монастыря восемь тысяч пятьсот лет. Монастырь ли свил гнездо в деревне или деревня обвилась вокруг монастыря — не знают, возраста деревни не знают. Городские считают монастырь богатством: «Есть народы, у которых нет даже двухсотлетней постройки». Так говорят историки. Если бы, говорят они, турки с благословения Бога и царя до конца искоренили, истребили Армению и от нас осталась эта деревня с этим монастырём, мы всё равно имели бы право называться высокоцивилизованным народом. Павле с косой на плече слушает их и никак не может возгордиться, потому что этот сукин сын Завен вот уже час как сказал «жди, иду» и целый час его нет, а со стороны Севана через гору Зардакар поднимаются облака, и к обеду загрохочет дождь. Монастырь высоко ценят и архитекторы: окна так узки, что внутрь проскользнут только луч и голубь, кошка не пролезет, а внутри светло, как ясным днём.
И этот архитектор, и историк, и жена генерала, и агент финотдела, и телефон, которому в жизни деревни всего тридцать лет, и все газеты, кинофильмы, циркуляры, гастроли, похвалы, указания, упрёки и угрозы на деревню не действуют. Газета газетой, указание указанием, а сено сушить будет солнце, не указание, и лица они держат к солнцу, потому и упрёк на них не действует. Однажды приехавший из центра лектор остался один, потому что в горных скотных угодьях медведь забрался в свинарники. Другой раз председателю сказали из центра: завтра будь здесь. Председатель сказал: «Не могу». Ответить из центра не успели, потому что молния ударила и расколола телеграфный столб. А развиваться — деревня всё-таки, конечно, развивалась.
Поднёс телефон к уху, читает газету, взял тряпку — вытереть мазут после ремонта машины. Сегодня отношения антарамеджца с телефоном не те, что в тридцатые годы. Нет прежней подозрительности и благоговения перед телефоном: в тридцатые это было нечто, по которому отдавали распоряжения и предъявляли требования, потом вешали трубку и задумчиво постукивали карандашом по стеклу письменного стола. В такую минуту председатель казался столь же загадочным и могущественным, как сегодняшнему антарамеджскому пастуху — физик-атомщик, которого держат за семью замками. Потом однажды случилось то, что должно было случиться: у председателя попросили лошадь, чтобы съездить за врачом в соседнюю деревню, — председатель засмеялся.
— Зачем тебе лошадь? Позвони — придёт.
— А телефон не только для райцентра?
— Звони, звони.
— Позвоню, а что скажу?
— Скажи: пришлите доктора Астабацяна в Антарамедж, ребёнок болен.
— Если не издеваешься, сам позвони.
После этого председателю часто поручали подобные мелкие услуги и всё не могли отплатить за его доброту. Пока однажды его не оказалось в конторе и телефон не зазвонил. Пастухи засуетились, потом растерялись. А этот разоблачающий телефон неотступно звал кого-нибудь из них. Пастухи посмотрели друг на друга и вытолкнули вперёд того, над кем больше всего потешались в горах.
— Сако, из нас ты самый понимающий...
— Сако, покажи себя...
— Чтоб мать Сако не умерла, хоть раз...
— Ай да Сако!
А Сако сказал в телефон:
— А?
Потом вспомнил и поправился:
— Алло!
Товарищи захохотали: «Видал, как Сако сразу развился? Алло! Через алло разговаривает». За бедным Сако осталось имя Телефонный Сако.
Телефонный Сако говорил в телефон:
— Что?.. Да, Антарамедж... Нет, это Сако...
Звонил гетамеджец: в Гетамедже для Антарамеджа есть товар — мыло, спички, ситец, керосин, галеты, косы, пусть приедут и заберут. Телефон был не так уж загадочен, голос так похож на человеческий, словно заведующий магазином Хечо рядом, и телефон стал для Сако таким домашним, что Сако сказал:
— Хечо!..
— Говори, слушаю.
— Хечо!..
— Алло, говори, Сако, Хечо слушает.
— Хечо!..
— Да говори же!
— Хечо, говоришь, галеты, керосин и ещё ситец?..
— Мазут, мыло, гвозди, косы.
— Хечо, говоришь, точно ты?
— Конечно я, Хечо.
— В люди вышел, по телефону говоришь, Хечо, будто нельзя было ребёнка послать.
На другом конце Хечо громко засмеялся.
— Хечо, — сказал Сако, — ты сукин сын из сукиных сынов.
Этим Сако хотел сказать: если понадобится, он тоже позвонит, а не пошлёт ребёнка.
Потом пастухи выхватили у Сако трубку, и каждый сказал всё, что знал о Хечо, его вороватом отце, вороватом деде, деде вороватого деда Хечо. Этим пастухи хотели похвалить изобретателя телефона, отца изобретателя, деда его деда. И заведующий магазином Хачик Погосян понимал именно так.
Так телефон вошёл в быт, стал чем-то вроде посоха, сыра, телеги. Потом — электричество, радио и прочее. Кстати, в первые дни и ещё года два электричество обозначало всевозможные новинки. Настолько, что металлическую кровать Сако не мог назвать просто железной, называл электрической. А может, придумали про Сако, чтобы Сако не придумал про них.
Деревня быстро освоила всё это множество новинок, электрических и неэлектрических, и, обогатившись ими, продолжала копать участок планеты Земля, отведённый Антарамеджу. И красив этот участок. Монастырь с голубями наверху; кладбище, где не видно, чьи наследники были бедны, чьи богаты, потому что деревенские каменоломы и каменотёсы из поколения в поколение унаследовали умение тесать камень лишь одного размера и одной формы. А дальше, за могилами, нивы волнами вздымаются по подножиям гор; там, где волна нив отступает перед крутизной склона, дальше пасутся овцы белыми и чёрными стадами. В ущелье же, по берегам реки вниз до садов нижней деревни и вверх до предела тепла, придающего плодам сладость, узкой полосой тянется сад Антарамеджа. Там, на границе прохлады и жары, река делает колено. Это колено — высокая, ровная, как стол, площадка, имя ей Аторик; над чернозёмом сытой, пышной волной ходит зелень, а в ней в шахматном порядке стоят синие ульи пасеки, пронумерованные от одного до пятисот тридцати. На семь вёрст вокруг стоит густой гул пасеки; на одну версту стоит и колышется тёплый запах мёда. Наверное, медведи сидят под скалой, на другом берегу, и смотрят вверх, а на вершине скалы, наверное, улыбается старый пчеловод, очки на носу: «Иди, иди...»
— Конечно, Антарамедж поставите в пример, — ворчат на районных совещаниях руководители других деревень. — Был бы Антарамедж моей деревней... Их пасека... Бог дал и не поскупился.
Честное слово, Бог дал всем. Только, дав Аторик, вдавшийся в реку, он не расставил на нём пасеку в шахматном порядке. Это оставил людям. Если люди не склонны превращать свой участок планеты Земля в сад, то либо не найдут площадки, либо найдут — а на ней не будет саженного слоя чернозёма, либо, кто знает, будет не хватать ещё чего-нибудь.
О монастыре я уже сказал. При всей его ценности для меня монастырь здесь — ничто. Для меня он лишь свидетельство того, что на этом маленьком клочке земли дружба земли и человека имеет тысячелетнюю историю.
2
Пастух Ованес родил пастуха Есаю, пастух Есая родил пастуха Айказа, пастух Айказ родил Степана, который уже не пастух, а второй секретарь районного комитета Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи. Руководитель, и говорит: «Мы должны уважать труженика земли». За эти слова его любят.
Ованеса я не видел; только слышал, что прожил он сто двадцать семь лет и последние два года жаловался на слабость зрения. От Есаи помню лишь его смерть: «Есаю вода утопила». — «Как это?» — «На лошади перейти хотел, снесло». — «Вытащили?» — «Ещё не нашли». — «Тьфу...» Похорон не помню. Помню только: тот, кто растерянно сплюнул, переодевал штаны, нога запуталась в штанине, он прыгал на одной ноге и ругал швею — свою жену...
Опубликован фрагмент. Полную версию можно скачать в формате PDF.