Смерть превратила мою страну весёлого смеха и звонкого солнца в серую, затхлую ночь и в своей тьме, которая скорее не действительность, а паутина наших помрачённых душ, одну за другой, человека за человеком, пожирает души.
И кто скажет, кто станет тем златоустом, который произнесёт слово, и слово лёгким ветерком пройдёт среди нас и сквозь нас, и наши сердца облегчённо вздохнут, как вздыхает ребёнок, юношеский свет заиграет в наших глазах, тьма уйдёт от нас и из нас в своё логово, и перед нашим шагом откроется горизонт завтрашнего дня, и мои старики будут наслаждаться осенним солнцем своих мирных бесед, и пыл моих сильных молодых людей будет свободен от паники.
Чьё это будет слово, кто его скажет — мы сами, кто-нибудь за семью горами и семью морями?.. Не знаю.
Знаю только, что нас очень жаль. Жаль, что мы не говорим, и жаль, что не слушаем. Жаль, что наши кроткие, как у ягнят, сердца мы не открываем этому живительному дыханию, не стираем с лиц преждевременные морщины, не стряхиваем этот убийственный страх, не отгоняем подозрения, не верим друг другу и самим себе. И — напряжение, напряжение, невыносимое напряжение, и мы лопаемся, обрываемся. Знаю только, что навстречу этому спасительному слову, даже если оно должно было исходить от нас самих, от наших, нам следовало бы устремиться, обострить слух до готовности вызвать дух, напрячься до готовности обмануться — услышать, поверить этому слову, пусть даже призрачному, и сбросить камень с сердца. Но мы к этому не расположены. Это нехорошо: так мы убиваем себя, так убиваем друг друга, так предаём себя и друг друга.
Я поклялся, что ни повод, ни причина не оторвут моё перо от моей работы. Но что же мы делаем, ребята, что мы делаем, Амо, златоустый Амо, Андраник, Андраник Царукян, Акоп, Акоп Карапенц, Арташес, Вардгес, Сюзи, Виктор, Рафаэль, Манук, дитя с сердцем ягнёнка… что же вы делаете?
Или вы думаете, что это ваше личное дело, что вы, хоть и писатели, принадлежите только себе: захотите — заново упакуете себя и отправите обратно, захотите — завернёте себя в саваны усталости, отчаяния, пьянства и недоверия? Разве так трудно выходят вперёд, так трудно утверждаются, чтобы так легко всё бросить и уйти? Разве мы не были солдатами одного похода, которым ещё предстояло идти через дни и годы, ещё предстояло своей жизнью воплотить волю, прямоту, веру и любовь — в ободрение многим отступающим?