Молния с сухим треском ударилась о скалу, отлетела в сторону и зарылась в зелёную землю. Скала была твёрдая, молния едва смогла отколоть от этого серого камня пару крошек. Зелёная земля под скалой была кладбищем всех молний, гремевших в этой долине: все весенние и летние молнии хоронились под скалой, а дуб поблизости всякий раз вздрагивал от испуга при каждом ударе и мысленно, по-дубовому, благодарил скалу за то, что она притягивает все молнии, летящие в долину, хоронит их под собой и спасает его от ожогов.
Незадолго до этого, когда молния кружила над долиной и холмами, собиралась грянуть, но ещё не грянула, мать жеребёнка тихим ржанием позвала его к себе. Мать знала, что молния сейчас грянет и её треск напугает жеребёнка, а жеребёнок подумал, что мать зовёт его сосать молоко, и прислушался к себе, повёл ушами и стал прислушиваться к себе: хочется ли ему молока? Молока ему не очень хотелось, хотелось нюхать травы и цветы, узнавать травы одну за другой — и тут грянула молния. Жеребёнок шарахнулся и побежал к матери, но был так напуган, что не видел её и бежал совсем в другую сторону. Мать хотела подойти к жеребёнку, но верёвка на шее не пускала. И мать ржанием позвала его к себе.
Жеребёнку был месяц, и за всю его месячную жизнь это была первая молния. Он укрылся под грудью матери. Насторожив уши, немного послушал оттуда, как дождь барабанит по дубовым листьям, немного посмотрел на скалу, на куст шиповника, на дуб, поморгал и забыл, что испугался треска молнии: решил, что пришёл к матери сосать молоко. Помахивая чёрным кудрявым хвостиком, жеребёнок забрался ей под живот. Старая лошадь отставила ногу и отпустила молоко, чтобы её жеребёнок сосал свободно и досыта.
Это был жеребёнок в звёздочках — весь покрытый мелкими звёздочками, словно крупинками инея. Ноги у него были тонкие и длинные. Нижняя часть правой задней ноги была белая. Сам он будто заиндевел, а правая задняя нога будто была в снегу. Шея была тонкая и длинная. Голова маленькая, на лбу круглое белое пятнышко, похожее на астру. К ручью в этой долине приходили пить олени, козлята и ягнята, приходила и эта лошадь, у которой было много жеребят, но этот жеребёнок был самым красивым существом на всём зелёном поле. Грива и хвост у него были чёрные. Мы не знали, какие у жеребёнка глаза: он пугался и не подпускал нас к себе. Но скажем, что глаза у него были очень красивые, ведь у лошадей красивые глаза, в их глазах отражается всё вокруг. Теперь в глазах жеребёнка отражались дуб, цветы, шиповник, его рыжая мать и вся зелёная долина.
Он был немножко глупенький, но глупенький оттого, что был маленький. Дождевая капля скатилась ему между ног, и он шарахнулся и отбежал от матери. Мать не стала звать его обратно: дождь кончился, молния больше не грянет, и теперь светило солнце.
На солнце зелёное поле сияло. Влаги и света было вдоволь, и сиял единственный в этой долине дуб, сиял куст шиповника, и мокрая спина лошади, и спина жеребёнка, и ручей, который начинался у серой скалы, тёк и уходил по зелёной долине. От ручья пахло молнией, и жеребёнок немного испугался. От шиповника тоже пахло молнией: жеребёнок отскочил на пару прыжков, остановился, посмотрел на шиповник и потихоньку, мелкими шажками, пошёл снова его понюхать.
Лошадь знала все ароматы и запахи этой долины. Она знала запахи всех долин и холмов, но запахи этой долины знала лучше: её часто привязывали здесь пастись. Запах молнии был недолгим, сейчас он должен был рассеяться на солнце вместе с росой. Запах чабреца тоже был не здешним — ветер принёс его с холмов в долину. Лошадь паслась и чувствовала запах мокрой овечьей шерсти. Лошадь думала: на другой стороне холмов пасутся овцы, значит, там есть и собаки-волкодавы.
На другой стороне холмов пасутся овцы, мокрая трава в долине вкусная, вода в ручье вкусная, — думала старая лошадь, — солнце греет, а жеребёнок пугается и растёт в тёплой доброте долины.
Лошадь подняла голову: дуб стоял спокойно, скала стояла будто во сне, жеребёнок нюхал шиповник. Солнце грело, трава была вкусная, надо было пастись. Лошадь опустила голову, сорвала пару пучков травы, но что-то её тревожило, и она подняла голову.
Стоя неподвижно в зелёной долине, с поднятой головой, старая рыжая лошадь долго смотрела на долину и долго вслушивалась в тишину. Всё было как прежде: дуб стоял спокойно, скала дремала, жеребёнок скакал возле шиповника. И, казалось, можно было пастись, но рыжая лошадь не опустила морду к земле, резко вскинула голову и замерла, насторожив уши, чтобы уловить все скрытые звуки долины. И ждала, раздув ноздри, чтобы учуять чужие запахи долины. Бабочки шелестели, жуки пели, ручей журчал, вытянув шею, жеребёнок кружил за бабочкой вокруг шиповника, но старая рыжая лошадь хотела слышать другие звуки и видеть другие картины. В долине всё-таки была опасность. В воздухе не было её звука, в долине её не было видно, ветер не приносил её запаха, но лошадь не могла пастись.
Старая рыжая лошадь стала злиться. Она злилась оттого, что в долине был враг, но этого врага нельзя было ни почуять, ни услышать, ни увидеть.
Стоя в зелёной долине, смотрели и вслушивались в тишину серая скала, пышный дуб, старая рыжая лошадь и куст шиповника. Для скалы в зелёной долине не было никакой опасности: сегодня молнии уже не будет. Дуб смотрел, и для дуба всё было хорошо: молнии не будет, а солнце тёплое. Шиповнику тоже было хорошо: мордочка жеребёнка не доставала до двух-трёх цветков на его верхушке. А старая рыжая лошадь вспотела от напряжённого ожидания.
Долина предавала лошадь: в долине был враг, но долина не выдавала ни его звука, ни его запаха. Старая рыжая лошадь не решалась пойти к жеребёнку: боялась за стуком собственных шагов упустить скрытые звуки врага. Старая рыжая лошадь не решалась дышать: боялась за шумом собственных лёгких упустить тайное дыхание врага. Старая рыжая лошадь не моргала: боялась, что, пока она моргнёт, враг перескочит с места на место и она не успеет заметить его прыжок.
Так неподвижно стояли в зелёной долине скала, дуб, шиповник, лошадь. Скала дремала. Жёлуди дуба наливались соком под надёжной бронёй, и для дуба всё было хорошо. Шиповник раскрыл свои цветочные чашечки навстречу солнцу и пил солнечный свет, а старая рыжая лошадь дрожала от злости. Никогда, ни разу долина так не предавала лошадь. Может быть, запах молнии мешал её ноздрям уловить запах врага, который был поблизости, где-то совсем рядом и пах, но его запах скрывался под палёным запахом молнии.
Жеребёнок смотрел на что-то, а потом смотрел на мать. Снова смотрел на то же самое, потом на мать. Мать этого не видела — с того места, где она стояла, этого не было видно. Жеребёнок смотрел на это, потом поворачивал голову к матери. Мать стояла с поднятой головой, и глаза её горели.
Жеребёнок вытянул шею, протянул мордочку и пошёл к этому, и в тот миг мать почуяла отвратительный запах волчицы. Мать заржала, бросилась к жеребёнку и увидела, каким плавным и длинным прыжком волчица оторвалась от земли.
На другой стороне холмов послышалось короткое, нервное ржание лошади. Там, возле овец, собаки-волкодавы на секунду насторожились, немного подождали других звуков и успокоились.
Рыжая лошадь бросилась к жеребёнку, с размаху бросилась к волчице и жеребёнку, но рухнула. Она была старая, падала и прежде, но никогда не падала так внезапно. Упала и тотчас поднялась. Её свалили собственный могучий порыв и верёвка. Верёвка душила её, верёвка не давала ей полететь к своему малышу.
Жеребёнок убегал куда-то далеко от шиповника, жеребёнок хотел к матери, по большой дуге пытался добраться до неё, но волчица всякий раз перерезала ему путь и отгоняла всё дальше и дальше. А верёвка душила мать. И жеребёнок прыгнул через волчицу к матери, но волчица снизу схватила его за заднюю ногу, и он упал. Жеребёнок вскрикнул и вскочил.
На другой стороне холмов послышался пронзительный крик жеребёнка, и собаки-волкодавы насторожились, и вместе с ними насторожился черномордый пёс Топуш.
Жеребёнок вскрикнул и вскочил, и тогда мать встала на дыбы и всей тяжестью, всей яростью рванулась к волчице и жеребёнку; верёвка лопнула и хлестнула мать по ногам. Мать помчалась со всем своим напором, со всей силой, со всей яростью и со всей любовью. Она была очень быстрая кобыла, но никогда в жизни не мчалась так, словно летела.
На другой стороне холмов слышался глухой топот её копыт. Потом никаких звуков из долины там уже не было слышно, и собаки-волкодавы и маленький пастух успокоились.
Волчица отпустила жеребёнка и увернулась от копыт. Лошадь наступала, и волчица немного отбежала. Лошадь снова шла на неё, и волчица отступила ещё немного. Опустив морду к самой земле, лошадь шла, медленно, грозно шла; волчица припала к земле и вот-вот могла прыгнуть и повиснуть на лошадиных ноздрях — и лошадь повернулась.
Лошадь повернулась, и волчица прыгнула и оказалась перед ней. Прикрывая жеребёнка грудью, лошадь снова повернулась, и волчица повернулась вместе с ней. Волчица всё кружила, и лошадь всё поворачивалась. Двумя короткими прыжками волчица оказалась под лошадиной мордой, но лошадь снова успела повернуться и лягнуть её. Одним длинным прыжком волчица оказалась под лошадиной мордой, и лошадь не успела до конца повернуться; волчица успела оцарапать ей ноздри, а лошадь успела ударить её передней ногой. Волчица отступила, но не убежала, села и посмотрела на лошадь, и лошадь посмотрела на волчицу. И волчица поняла, что лошадь будет до конца защищать своего жеребёнка, а лошадь поняла, что волчица не уйдёт. Лошадь была в поту, но и волчица устала. Волчица бросилась внезапно. После этого она всё прыгала к лошадиным ноздрям, а лошадь всё поворачивалась и всё держала жеребёнка под грудью.
Уже был вечер, движения их замедлились; волчица медленно кружила вокруг лошади, почти волочилась, почти ползла, и лошадь медленно, с трудом поворачивалась на месте, временами спотыкаясь и чуть не падая. В глазах у них темнело, они едва видели друг друга. От усталости они оглохли.
Маленький пастух вышел на вершину холмов и посмотрел на закат. Закат был красный, и под закатом красиво стоял единственный в долине дуб… но то, что увидел маленький пастух, было таким страшным, что он не мог говорить: волчица висела на ноздрях рыжей лошади, и старая рыжая лошадь не могла её затоптать; старая рыжая лошадь уже, уже сгибалась.
— Эй, мальчик, э-эй! — крикнули с противоположных холмов. — Волк лошадь душит, эй, мальчик, э-эй!.. Собаки где, э-эй!..
Маленький пастух открыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука. Он только замахал руками. Собаки-волкодавы насторожились и посмотрели. Собаки увидели и рванулись… Топуш, Боб, Сево, Богар, Чалак, Чамбар. Черномордый Топуш был умелым псом: молча подходил и хватал; и теперь он молча бежал впереди. А Богар был молодым псом, волков ещё немного боялся, потому и лаял издалека: пусть волки убегут и ему не придётся с ними драться. Богар и теперь бежал с лаем. Он был очень быстроногий, то и дело обгонял Топуша, но не решался оторваться от стаи и бежать один: останавливался и, лая, ждал Топуша, бежал рядом с ним, но снова вырывался вперёд и снова замедлял бег.
Когда лошадь уже вот-вот должна была упасть на колени, волчица услышала вдали, словно во сне, собачий лай. Волчица не хотела верить, что собаки с лаем бегут на неё: судьба ведь не могла быть настолько беспощадной, чтобы целый день её мучений прошёл впустую и она вернулась к своим трём волчатам голодной и ни с чем.
Когда сил в ней уже не осталось, боль в ноздрях притупилась, в глазах совсем потемнело и уши совсем оглохли, мать-лошадь услышала далеко-далеко собачий лай и поверила, что собаки лают ради её жеребёнка и ради неё самой: судьба ведь не могла быть настолько жестокой, чтобы её жеребёнок прожил всего один июнь. Старая лошадь знала, что собаки близко и их лай кажется далёким из-за её усталой глухоты. Старая лошадь знала, что может потерпеть ещё немного, ещё совсем немного, что обязана терпеть, пока не прибегут собаки. Но как тяжело дышать, каким тяжёлым бременем стала эта жизнь!
Собачий лай разорвался прямо в ушах волчицы, но волчица всё ещё не верила, что после такого мучительно добытого успеха может случиться такая неудача. Волчата дома голодны, её соски пусты… Ей прокусили шею, прокусили ухо, и волчица отпустила лошадиные ноздри. Её держали за лапу. Высвободить лапу сил не было. Волчице хотелось спать, спать. Драться сил не было, волчице хотелось умереть, отдохнуть. Она распласталась и прижала горло к земле, чтобы собаки не схватили её за горло. Собаки рвали ей спину, шею, таскали за уши, а она берегла горло и отдыхала под кучей собак.
Волчица укусила чью-то лапу, и один из псов с визгом отскочил. Волчица встала, и собаки, окружив её, замерли. Стоя среди собак, волчица смотрела на них, и их было много, и было трудно, невыносимо трудно, невозможно вырваться и доползти домой, где ждали волчата. Оскалив клыки, волчица смотрела на собак, собаки смотрели на волчицу; мгновение они так смотрели друг на друга, и волчица не знала, что будет делать, и собаки не знали, что будут делать. И один из псов ощетинился, прыгнул и грудью ударил, отбросил волчицу. Волчица едва удержалась на ногах и поняла, что опаснее всех этот пёс с чёрной мордой.
— Эй, мальчик, э-эй!.. Кто ты там, э-эй!.. Беги помоги собакам, беги помоги собакам, пусть задушат, э-эй!.. — крикнули с противоположных холмов.
Лошадь едва держалась на ногах. Голова её тяжелела и клонилась. Лошадь чувствовала, что жеребёнок сосёт молоко, и едва могла этому радоваться. Голова её опустилась, подогнулись и передние ноги, а жеребёнок всё сосал. Лошадь рухнула. Теперь жеребёнок стоял возле неё и ждал, когда мать поднимется, но мать не поднималась. Жеребёнок ткнулся мордочкой ей в живот, но мать не встала, не шевельнулась. Жеребёнок лёг возле её живота, и задняя нога сильно заболела, и стал сосать. И мать ещё давала молоко, ещё давала много, много, много молока, в последний раз давала молоко своему уже осиротевшему жеребёнку, самому красивому жеребёнку из всех, какие у неё были: в звёздочках, с чёрной кудрявой гривой и хвостом, с белой нижней частью ноги и астрой на лбу; он был немножко глупенький, но глупенький оттого, что был маленький.
Волчица всё-таки сумела уйти. Не сумей она уйти, её волчата остались бы сиротами и погибли бы, совсем беспомощные, — и волчица сумела уйти. Это было не бегство, а отступление: шаг за шагом, прыжок за прыжком, несколько прыжков, ещё несколько. После нескольких прыжков, когда собаки нагоняли её и чуть не хватали, волчица поворачивалась, ощетинивалась и скалила клыки; собаки останавливались, и волчица снова отступала на пару прыжков.
Огромный черномордый волкодав так и не сумел схватить волчицу за горло, а волчица не сумела укусить его и напугать. Но теперь черномордый волкодав её не преследовал: пучок шерсти с волчьей шеи попал ему в пасть, и он отстал и, давясь и чихая, с отвращением очищал пасть. Черномордый не преследовал, а остальные собаки не были опасны: они не были умелыми.
Собаки потеряли волчицу, потом потеряли и след, но ещё долго кружили, бегали, суетились и выли в зелёной долине, где теперь потемнела скала, спокойно стоял дуб, шиповник раскрыл несколько цветочных чашечек, чтобы собирать росу, и где лежало тело старой рыжей лошади. Жеребёнок стоял возле матери и немного тревожился, словно уже понимал, что случилось.
В свете заката вся долина была светло-зелёной, а вокруг старой рыжей лошади было черно, очень густо черно. Рыжее тело старой лошади лежало в этом чёрном кругу. Этот чёрный круг был местом схватки лошади с волчицей, эту черноту вытоптала лошадь. По этой чёрной, вытоптанной, развороченной, сильно вытоптанной земле можно было понять, как долго старая лошадь кружилась на месте, сражаясь с волчицей.
Этот чёрный круг так и оставался чёрным года три; года три там не росла трава, и белый скелет нашей старой доброй лошади лежал внутри этого чёрного круга. Потом зелень победила: зелень проросла в чёрном кругу, между костями расцвели цветы, поднялись травы, разрослись, и теперь зелёная долина вся зелёная.
Если смотреть с вершин холмов, зелёная долина вся зелёная, дуб величаво стоит в зелёной долине, скала, дремля, слушает шелест облаков, шиповник держит на солнце пять своих цветочных чашечек, а на зелёном поле пасётся привязанная лошадь в звёздочках: правая задняя нога внизу белая, ноги длинные, шея длинная, грива и хвост тёмные, выгоревшие на солнце, на лбу белая астра. Когда она делает шаг, правая задняя нога немного подёргивается, словно нервной дрожью, из-за старого шрама.
Лошадь с астрой на лбу поднимает красивую голову, и в её глазах отражаются скала, дуб, цветущий шиповник, зелёная долина и белые облака голубого неба.
— Всё?
— Всё.
— Нет.
— Почему нет?
— Пусть мама-лошадь не умирает.
— Я не могу сказать, что мать-лошадь не умерла, потому что мать-лошадь умерла. Когда маленький пастух сбежал с вершин холмов, мать-лошадь была мертва, жеребёнок печально стоял возле неё. Когда тот пастух, который кричал: «Эй, мальчик, э-эй!», когда этот пастух спустился с противоположных холмов, мать-лошадь уже совсем остыла. И старый пастух с маленьким пастухом немного посидели возле старой рыжей лошади и подумали, как им вырастить жеребёнка.
— И как вырастили?
— На молоке другой лошади.
— Нет, пусть мать не умирает.
— Я не могу сказать, что мать не умерла, потому что всё лето я кормил этого жеребёнка-сироту молоком других лошадей.
— Сказать, как пусть будет?
— Скажи.
— Пусть пастух с другой стороны холмов будет наверху и раньше заметит волка.
— Пастух был на другой стороне холмов и заметил волка тогда, когда вышел наверх.
— Почему лошадь умерла?
— Когда они сидели возле тела старой рыжей лошади, старый пастух сказал маленькому пастуху, что у лошади разорвалось сердце от страха за жеребёнка, от отвращения и ярости.
— Ей был противен волк?
— Да, волк.
— Пусть собаки волка задушат.
— Я не могу сказать, что собаки задушили волка, потому что наш черномордый пёс наглотался волчьей шерсти и сам чуть не погиб.
— Ты был тем маленьким пастухом?
— Я. Лошадь была нашей лошадью, жеребёнок — жеребёнком нашей лошади.
— Теперь жеребёнок вырос? Стоит привязанный в зелёной долине?
— Да, вырос, стоит привязанный в зелёной долине.
— А свою рыжую маму он помнит?
— Может быть, помнит свою рыжую маму, потому что лошади помнят.
— Тогда расскажи ещё раз.
— Молния с сухим треском ударилась о кварцевую скалу, отлетела в сторону и зарылась в зелёную землю. Серая скала была твёрдая, молния едва смогла отколоть от этой кварцевой скалы пару крошек. Только дуб немного испугался, потому что молнии бьют в дубы и обжигают их, и очень испугался длинноногий маленький жеребёнок в звёздочках; жеребёнка ещё называют жеребчиком… так испугался, что бежал будто бы к матери, но матери не видел и бежал совсем в другую сторону. И старая рыжая лошадь тихим ржанием дала ему знать, где она…