Его «Сестра генерала», о резне и мести, была в наших школьных учебниках. Это была тяжёлая, кошмарная действительность, но в нашей лорийской деревне, на которую после войны словно снизошла особенная доброта и где все мы, дети, были детьми всех взрослых, наши чистые детские сердца не верили такой жестокости: сироты зарезанных родителей избегали людей, как дикие звери. Это происходило в далёкое время, там — мы не знали где. Нужно было объяснение учителя. Теперь я не помню, вмешалась ли наша учительница; возможно, она и вправду рассказала и пояснила, кто мы, кому мешали, с чьего пути нас отбросили, но наши сердца отвергли и её настойчивость. Точно помню: особенно огорчил нас конец — генерал велел ответить, что он не брат той армянки из диаспоры, которая тревожила и обнадёживала. Рассказ был о том, как чужая боль захватывает другого человека, и потому ответ был правдивым, но нам, школьникам, требовалась другая правда: генерал должен был оказаться именно тем сиротой, который прятался от людей, держа сестру за руку. То «там» притаилось и на другой странице школьного учебника; Рачия Кочар ещё раз шепнул о нём. Это был чудесный рассказ о братской любви, заботе, разлуке и деревенском труде: ночью женатый брат кладёт снопы из своего стога в стог младшего — тому ещё предстоит обзавестись семьёй; следующей ночью младший перекладывает снопы из своего стога в стог старшего — у того уже есть семья. Мне были знакомы и гумно со снопами в лунном свете, и тайный союз братской заботы, и тревоги, и смысл слов «жена острым клином вбилась между братьями». Всё это уже было здесь, в нашей деревне Ахнидзор, и было именно таким, но казалось, что мирный лунный свет красоты и добра освящает их лишь потому, что они там — у подножия далёкой горы Нпат.
Сам Кочар всегда был там — от начала до конца; среди нас, школьников, он искал единомышленников. То «там» не было для него предсмертным видением, а его последняя «Белая книга» — последней исповедью. Он был там и тогда, когда в мундире советского офицера стоял перед другим врагом. То «там» было его клятвой солдата и писателя. Он был там, когда на севере, стоя в образе красного командира Гая перед полками иной речи и иной крови, шептал по-армянски: «Братья, братья», — то есть надеялся и верил, что приведёт эти полки к своей вере; и был там, когда возвращал «Детей большого дома» к тому же вопросу.
Он был там, когда в киноповести «Северная радуга» направлял продвижение ермоловской армии — продвижение, несущее надежду, — и, вынужденный тяжёлыми фактами истории, направлял также принесённое им разочарование. Он был там, когда перед нами, студентами педагогического института, целых три часа излагал, просто излагал — какой прекрасный рассказчик! — своё путешествие по армянским общинам Ближнего Востока. Есть тысяча способов жить: это была умная, сдержанная и практическая программа достойной жизни, принятия ответственности за свои победы и поражения.
Он возвращался к одному и тому же месту паломничества — иногда из прошлого, иногда из будущего, чаще из настоящего. Стороны и времена он менял; точку сближения — никогда. Многоликий, принадлежащий разным временам, находчивый, он оставался тем же Кочаром — гайдуком, опоздавшим на борьбу, со своей очень короткой жизнью, скованной безвыходностью. Однажды он даже разбил оковы: в образе пастуха из прекрасной «Тоски» рванул через границу, чтобы «хоть раз сходить повидать наши горы и долины». Это было безумие — так безумеет свободный, посаженный в клетку, — но и безумие было выходом, хотя бы литературным. Он вернулся к людям уже побеждённым и отдал себя полевым цветам и траве: им расскажет свою боль или даже им не расскажет, будет молчать и покорно истачиваться болью. Это тоже действительность, но это уже был не Рачия Кочар.
Сам он был сильным человеком; сторона, в которую он смотрел, становилась для нас стороной, куда надо смотреть. Он сумел навязать нам свои надежды и свою скорбь.