Сурен Агабабян пришёл из десятилетий, когда кровью истекали разум, вера, дорогие люди и он сам. Он был одним из неутомимых искателей областей исцеления и создателей среды для выздоровления, одним из первых среди создателей, если не самым первым. В этой новой, обновлённой, в том числе им созданной среде ему были бесконечно дороги и усилия вчерашних горе-героев обновить себя, и возрождение жертв, и мучительные поиски совсем новых людей. Он искал не новой борьбы между всеми ними — красными и белыми, старыми и новыми, — а их соединения в единое целое, называемое великой армянской литературой.
Впечатляли его огромная работоспособность, сверхчуткая восприимчивость, сопоставляющий и анализирующий ум, смелость поступков и практически безграничная память, которая без помощи книг вводила в его текст множество цитат. Иначе говоря, учёный в нём был безупречен. Но запомнился он большим сердцем, сердцем, похожим на материнский очаг, вокруг которого собирались все мы, сыновья — добропорядочные и блудные, вернувшиеся со стыдом и возвратившиеся с победой. Каждого из нас он знал ещё с колыбели, за наши грехи одинаково стыдился сам и делал вид, что не замечает их, а нашим победам радовался раньше нас и больше нас. Он не мог отрицать даже успех противника — или склонен был видеть способность к успеху во всех, во всех нас.
Те, кто «хорошо пишет» о литературе, и сегодня, слава Богу, не переводятся, и пусть не переводятся никогда: все они делают необходимую работу, которую делал он; без литературоведения сама литература вянет и засыхает. Но покинутое им место день ото дня расширяется и углубляется, превращаясь в чёрную пустоту, откуда во имя владычицы истины кровью пахнет сама правоверная нетерпимость. Ни в сделанном им, ни в том, что он намеревался сделать, этого не было. Его ум и тело отвращались от этого лёгкого пути, от этого отрицания, которое для ленивых — единственное возможное занятие, а для него было лёгким и неприемлемым.
С каким-то неустранимым сознанием долга перед произведением и его создателем, сознанием вины, которой у него не было, он бросался навстречу всем незамутнённым голосам, считая всякие уста чистыми. Приходили ли они из будущего, казалось, недоступного ему, или из прошлого несправедливого забвения, были ли чтецами и актёрами, художниками, поэтами или студентами с задатками критика. По-видимому, это было чувство долга перед тем юным поэтом, который жил внутри него, которым был он сам, но который не родился, не проявился. Этого поэта он искал во всех, в присутствие этого чистого существа в каждом он верил.
Свидетель тяжёлых времён и молчаливый предсказатель этих тяжёлых лет, но никогда не заклинатель их, в деле своей жизни он соединял наше вчера и наше сегодня, чтобы родина поколений не оказалась в чуждых временах, чтобы прошлое не явилось в нашем настоящем бредом, чтобы в своём доме мы не были чужими. Его труд был делом сына, не покидающего дома, постоянного жителя родины. К сожалению, несмотря на упорные усилия его самого и его поколения, этому труду предстояло завершиться нынешним тяжёлым крушением, а родине — снова оказаться во времени потерь. Накопленное прошлое взорвало плотины и чёрным потоком ворвалось в сегодня. Быть может, снова наступит время исцеления, и его образ прекрасного человека под новым именем вновь возведёт мирные плотины для всех времён нашей армянской литературы и всех её жителей: Чаренца, Бакунца, Маари, Зорьяна и Зарьяна, Саакяна и Севака, Шираза и Даштенца… И для него самого, достойного, для него самого — Сурена Агабабяна.