2000 год, 12 февраля — мой день рождения. Слова, которые я произношу по случаю своего праздника, в прежние времена имели бы совсем другой оттенок, другой акцент, если бы этот день не пришёлся на время после событий 27 октября 1999 года.
После ада 27 октября — мы так и не находим для него слова… Мой народ показал своё худшее лицо. Говоря словами Туманяна, каждому из нас недостаёт умения терпеть, любить, прощать… Мне и вправду хотелось бы создать партию терпимых, выдерживающих, прощающих… Хотелось бы быть богатым евреем: вот так выбросить на площадь тонну золота, чтобы вокруг кормушки все утихли, успокоились и вернулись к своей работе.
Плохое победило. Плохое победило. Хорошее не смогло ничего изменить, и в новую эпоху мы вошли побеждёнными. Всё плохо — и экономика. Помимо нравственности — всё: экономика, мысль, торговля; твой инженер побеждён, твоя корова проигрывает западной корове, твоя свинья — западной свинье, каждый из нас как человек проигрывает человеку на Западе… И сколько времени потребуется, чтобы сравняться, выйти из этого состояния поражения, присоединиться к великолепному шествию народов мира, — Бог знает когда. А пока в нас живёт раб, надеющийся на помощь: в надежде на помощь мысли мы смотрим на Запад…
Надеюсь, у нашего времени и у нашей страны достанет чувства чести, что народ не оставит своё время и свою страну безлюдной пустыней. Надеюсь, заводы снова задымят, гудки снова загудят и народ найдёт выход из всего этого…
…Наша литература была несколько иной, чем литературы других стран. Начиная с Абовяна она заменяла нам государственность, а затем, в годы советской власти, была и внешней, и внутренней политикой наших властей — национальной автономией. Она была чем-то равным церкви: как наша церковь тысячу лет заменяла нам государственность, так начиная с Абовяна наша литература стала армянским государством. По сути, наша государственность нашла убежище в армянской литературе. Многие, возможно, склонны считать, что она не достигла высот других литератур мира, не участвовала в литературном движении. Но вину на неё не возложишь, потому что такова наша судьба — от Месропа Маштоца, от Хоренаци до, скажем, вашего покорного слуги… Работа, которая шарахается от человека, станок, который бежит от рук рабочего, — так между нами и нами самими возникал клин; это был порок времени. Именно это я с болью заметил в двадцать два — двадцать три года: меня задело чисто местное чувство ревнивого хозяина — почему у нас не должно быть права убить нашего медведя? Это мы, это наш медведь. И отсюда родилось «Мы и наши горы» — неплохая вещь…