Деда султан повесил в тюрьме… Отца младотурки убили в пятнадцатом году. Фотографию матери мальчика из приюта отправили за дальние моря, рассчитывая вслед за снимком «переправить» и вдову с сиротой. Но мать, приютившаяся неподалёку от сиротского дома, мать, всё ещё и навсегда верная разорённому очагу, не уехала в Америку, не сделала полусироту круглым сиротой. Она разрушила будущее молодой женщины и из его обломков создала пристанище, из которого сироте предстояло выйти в мир сыном благополучного дома и крепкого мужского рода.
Имени пока не называю: ведь сотни тех, чьи деды взошли на виселицу, сотни тысяч тех, чьих отцов убили в пятнадцатом году. Не счесть и матерей, которые укрыли собой уцелевшее и снова лелеяли надежду на светлое, благополучное будущее человечества и армян.
Конечно, каждая из наших жизней, каждый год, вырванный у геноцида, — то есть не повешенный, не утопленный, не забитый камнями, не расстрелянный, не обращённый в ислам, — достоин приветственных аплодисментов и почётного юбилейного пьедестала. Однако семидесятилетие Андраника Царукяна из Кюрина, Алеппо и Бейрута — Андраника из «Наири», автора «Послания в Ереван», «Старых мечтаний, новых дорог», «Людей без детства», «Сказочного Алеппо» и «Последнего невинного», первоклассного прозаика, журналиста, блестящего публициста и редактора — мы отмечаем вовсе не просто как юбилей спасшегося и даже не как юбилей талантливого писателя. Мы чествуем сильную личность, которая вырывает нас из паутины отчаяния и сомнений в отношении диаспоры, которая дерзает смотреть в глаза сегодняшней и будущей действительности и добывать для нас свет и надежду.
Такие люди вызывают уважение даже у врага; в присутствии таких людей зло остаётся в тени.
В этом человеке живёт светлый дух Туманяна, Сарояна, Сарьяна. И если люди разных времён и разных обстоятельств сближаются и становятся так похожи друг на друга, приходится признать: этот светлый дух и есть сама армянская сущность.
Долгих солнечных лет ему — этому юному поэту, идущему от книги к книге, от дела к делу, от номера к номеру своего еженедельника, свидетелю и летописцу трагических времён, политическому мыслителю, теоретику, этому подлинному Андранику, своим обаянием и щедростью заполнившему пропасть между диаспорой и Родиной. И тёплый свет его глаз ручается: мы ещё отпразднуем его восьмидесятилетие. И всё же жаль, что Андраник уже подходит к таким возрастным рубежам.
Конечно, больше силы, чем для победы, нужно, чтобы выдержать победу, не искривиться под её тяжестью. Но не оскверниться, остаться человеком, после сокрушительного поражения не оказаться пленником у порога ненависти, а с любовью принять на себя и собственную ненависть, и неоплаченные долги отцов — этот сверхчеловеческий подвиг требуется от побеждённых. Вот чем и почему дороги нам пронизанные светом рассказы Левона-Завена Сюрмеляна, властный призыв Сарояна: «Неукротимость нашего духа должна стать достоянием мира», беспристрастные, свободные от злопамятства сочинения Майкла Арлена-младшего и многих, многих других, жизнь и творчество Царукяна.
Все они словно были среди тех любящих литературу сирот, которые в девятнадцатом году окружили Ованеса Туманяна. Он видел долины армянского геноцида от Месопотамии до Геллеспонта, потерял сына, потерял свой народ, отслужил страшную панихиду своим «Реквиемом», а они слушали непостижимый завет: «Смотрите на мир и людей, как солнце». Все они — посланцы Туманяна, то есть великой, целостной, беспристрастной, общечеловеческой культуры. Это не попутное наставление о мировоззрении и позиции художника перед миром, а простое признание заслуг Царукяна — мыслителя и писателя. Более того: перед его заслугами, его жизнью и трудом начинаешь постигать всю глубину туманяновского завета.
Стать таким, конечно, несравненно легче, скажем, Сент-Экзюпери или Нансену — любому сыну народа, не пережившего подобного удара. А стать таким среди руин надежд и самой жизни, ещё и под ежедневной угрозой окончательного исчезновения, невозможно; возможно только сойти с ума. Какой же великий разум и совесть у тех из наших, кто всё-таки стал таким!
У Царукяна есть политический документальный роман о сыне, в котором опустели внушённые отцом идеи, который увидел ужас крушения своего выдающегося отца и теперь, уже никчёмный, безвольно качается между несовместимыми политическими течениями и сильными личностями. О человеке с мёртвым сердцем, лишённом далей личного и национального будущего, свернувшем паруса самоутверждения и борьбы. Иногда это просто полемика, иногда сводка о политической жизни армянской диаспоры; часто речь освобождается от страстей и становится исповедальным шёпотом, иногда перерастает в злую и пристрастную насмешку. Конечно, речь всё время идёт о конкретных людях и их времени: немного осведомлённости и усилий — и люди узнают свои паспортные имена. Значит, сочувствие и насмешка Царукяна обращены не к нам и не к нему самому, Царукяну — общественному деятелю и писателю, тем более что в романе он спорит, объясняет, сообщает и скорбит под другим именем. Но неизвестно, каким скрытым действием искусства слова — может быть, невольным сопоставлением с эпической судьбой сироты Мгера, просящего у умершего отца совета и защиты, может быть, нашей человеческой слабостью (силой!) сочувствовать всем неудачникам, виноватым и невиновным, не знаю, — боль перехватывает горло. Этот пятидесятилетний человек в надвигающихся сумерках кажется покинутым, потерявшимся ребёнком. Кажется, это твой ребёнок заблудился в будущем мире, и ты хочешь, но не можешь помочь ему из своей могилы. Или твой дед потерялся в прошлом мире и не находит выхода. Или ты сам — сирота сегодняшнего мира, потерявший мать. И ещё: страдание показано так ясно и осязаемо, тупик — так точно, что по мере чтения перед мысленным взором разворачивается картина добычи, которую гонят в загон. Кажется, это личные блуждания и загон Царукяна, кажется, автор включил в роман дневник своих надежд и отчаяния. Но нет, никогда.
Людей вроде Царукяна действительность никогда не застаёт врасплох: ведь действительность они мерят единственным мерилом — действительностью. Имя Чаренца часто встречается в произведениях Царукяна. Вот слова любимого им Чаренца: «Не может наш дух быть пленником заученных слов, оскоплённых мыслей».
Некогда цельные, казавшиеся вечными и всеобъемлющими идеи не способны вместить разрастающуюся, ежедневно меняющую облик многоликую жизнь. И рушащиеся схемы не должны уносить с собой живые человеческие жизни. Нужно выживать, каждый день выживать, постоянно выживать. Вот чему учат жизнь и творчество Андраника Царукяна; вот какому здоровому народному инстинкту Царукян распахнул двери своей жизни.