Литература была верой Агабабяна. Есть те, у кого нет силы его веры, и те, у кого нет слова для своей веры. Своих единоверцев он привлекал к себе любовью и почитанием, а тех, кто не разделял его веры и слова, встречал пренебрежением и равнодушием. Принадлежность или непринадлежность к литературе определяла его отношения с писателями, с властями, со временем.
И если даже сам он в минуту слабости, невнимания или бессилия чувствовал, что не находится на той высоте, чьё увенчанное величие было прежде всего плодом его усилий и мучений, — у него портились отношения с самим собой. Проще говоря, он склонял перед собой голову, как ученик перед учителем.
Высокий вкус и бодрствующая совесть, принадлежавшие только ему, Агабабяну, и носившие его неповторимую печать, заставляли бы его прекрасные, как у девушки, глаза часто опускаться перед самим собой, если бы его вечно жаждущая натура, всегда остававшаяся учеником перед действительностью и искусством, не держала его в постоянном движении, в непрерывных переходах, наступлениях и отступлениях — между вечно ошибочным вчера и вечно правым настоящим, между партиями и партиями, Востоком и Западом, старым и новым. Меч правоверия, принадлежавший времени, так и не оказался в руке Агабабяна. Он не стал ортодоксом, даже ортодоксальным ниспровергателем ортодоксии. Не всех страдальцев времени его слово увенчало нимбом, потому что его справедливый детский взгляд не видел над их бедными человеческими головами поэтического нимба божественного слова. И не всех венценосцев времени его рука лишила венца, потому что они были хотя бы подлинными свидетелями своего времени — времени тиранов и славословия тиранам. А время без свидетелей не бывает, без свидетелей нет времени; отрезать и выбросить время невозможно, даже исправить его невозможно. Он не был тем храбрецом, который разряжает маузер в минувшие времена, как в мертвецов.
У него был другой способ наказать: он до конца произносил своё слово признания, и в его «кирпиче» оставалось самое существенное; за пределами «кирпича» не оставалось ничего достойного, зато оставалось недостойное.
Сын страны, потерявшей суверенитет, сын страны, передавшей силу суверенитета истинному Слову, он жаждал для культуры своей страны полноправного присутствия в великолепном шествии великой мировой культуры — тем более что его Чаренц и другие примеры убеждали в возможности такого полноправия.
И даже если эта культура, страна этой культуры и их время отныне — затонувший колокол, который уже никогда не зазвонит в другие дни, и даже если Агабабян и его поколение прекрасных людей сознавали эту обречённость, всё равно его безупречный труд был столь же исполнен веры, как труд тех, чьи родины и времена сейчас ещё целы — пока ещё целы.