В лице Гургена Маари (1903–1969) в иные времена наша литература получила бы выдающегося певца любви. И хотя для этого народа и его тысячелетней литературы трудно искать, а тем более найти иные времена, потому что со времён Хоренаци и до сегодняшнего дня этот народ жил лишь в одном времени — времени борьбы за существование, Маари умел, словно так оно и должно было быть, словно жизнь только в этом и состояла, отстранив многое и многое в жизни своего народа и в собственной жизни, дать простор жившему в нём златокудрому поэту. Назовём его, этого Моцарта, живущего в каждом из нас, златокудрым поэтом, или флейтистом с голой флейтой в руке, или блудным сыном, или найдём другое имя этому юноше, который сторонится домашних забот, как молодой вол сторонится ярма: в ужасе бежит от несчастий отчего дома и временами, в свидетельство своего небесного призвания и словно наперекор безотрадному состоянию отчего дома, выводит над ним чистую, незлобивую, беззаботную мелодию флейты, словно наперекор этому состоянию. Маари был таким, таким был всегда и везде — настолько, что один из его ровесников, имевший на это право, сделал ему тяжёлое замечание под видом лёгкого упрёка: «Не слишком ли счастлив твой стиль для выбранного материала?» А «выбранным материалом» была тяжёлая жизнь его самого и его родины — наш геноцид. Да, ему навязали тяжёлую жизнь, пожалуй, самую тяжёлую из прожитых под этим небом: геноцид — убийство всех и каждого, на фоне которого бегство с едва спасённой жизнью и вечная потеря родины были счастьем; семнадцать лет забытого всеми заключения и ссылки, начавшихся для этого поэта в тридцать три года, — и здесь уже счастьем была ссылка, о которой он умел рассказывать даже с улыбкой; эти какие-то десять — пятнадцать лет торопливой, нервной работы между двумя врагами, один из которых — всё более грозный звук приближающихся шагов загробного тирана, а другой — ядовитый зоб в горле. Он обязан был стать летописцем своего жестокого времени — и стал. Для человека его склада это было настоящим героизмом. Время людоедов геноцида и диктатуры глубоко запечатлено в армянской литературе его пером — пером человека, родившегося для иных времён и иной жизни: «Детство», «Юность» и «На пороге молодости», «Горящие сады», «Чаренц», «Цветущая колючая проволока» и ряд повестей и рассказов, которые мы называем «сибирскими».