В 1969 году исполняется сто лет со дня рождения величайших из великих нашего искусства — Туманяна и Комитаса. Помимо роскошного праздника, этот год станет для нас годом забот, борьбы против убийственного самодовольства, безответственной поверхностности, любительства и мещанства в искусстве. Это будет год подчёркнутого требования высокого искусства и тем самым — парад патриотизма, потому что высокое искусство прежде всего великий патриотизм.
Литературовед Левон Ахвердян вывел на эту площадь праздника и борьбы своё исследование об Ованесе Туманяне — «Мир Туманяна». Сопоставляя и противопоставляя черновики, первые опыты, варианты, явные испытанные влияния, воссоздания, туманяновские шедевры, личную жизнь поэта, армянскую и международную жизнь, книга, оставаясь литературоведческим исследованием, сама собой, словно независимо от воли литературоведа, вырастает во вдохновенный призыв к мучительному человеколюбию, мечтательной тоске по доброму, патриотизму. Оставаясь исследованием, книга Ахвердяна приобретает свойства художественного произведения, вырастает в глубокую ненависть к вековому врагу нашему и человека — невежественному и насильственному властолюбию. Вырастает, потому что сама действительность такова — здесь жизнь и творчество Туманяна. Ахвердян не насиловал материал, подгоняя его под свой литературоведческий рост, а шёл по его подъёмам и спускам до горных высот и нисхождения, от замешивания и обжига земного Туманяна до последнего взмаха крыльев в чистых сферах невещественной, несуществующей, божественной вечности, до нирваны — угасания.
Такой лориец, что кажется даже не общенациональным поэтом; такой армянский, словно узкий национальный бытописатель; давно знакомый, как советы наших дедов; предметный, с тяжестью глины, целиком сотканный из предмета и движения, без единого элемента философствования, — его литература великолепно парит на олимпийских высотах национальной и мировой мысли. Это совершенство искусства и совершенство философии, потому что это философия на мощных крыльях искусства. (Пространство, предмет и движение, пространство, предмет и движение — прочь прилагательные и рассуждения хотя бы гегелевского уровня! Такой вывод делает литературовед из исследования Туманяна и предлагает как самое дальнобойное оружие поэтического мастерства. Уместное предложение: все мы немного любители украшать и забыли неукрашенное величие наших монастырей.)
Если верно, что большие числом нецивилизованные народы долго существуют благодаря своей многочисленности, столь же безусловно верно: единственные хранители малых народов перед ассимиляцией, этим космическим холодом, — крупные личности национального искусства. Они — счастье малых народов. Литература Туманяна — счастье нашего народа. «Государственный деятель среди народа без государственности. Жизнь, посвящённая родине, у которой было много врагов и мало друзей. Вся его жизнь — творческий и гражданский подвиг. Туманян положил на жертвенник народа и жизнь, и гений». Ещё юношей он не ушёл в Западную Армению только по случайности; в годы армяно-татарских столкновений встал между мечами, вынутыми с обеих сторон; затем составлял учебники для армянских детей. Не было армянских детских стихов, сказок, рассказов, преданий — и он писал детские стихи, рассказы, предания. В дни геноцида всей семьёй был на фронте и среди беженцев. Сын Артавазд погиб на позициях у Вана, сам он среди множества сирот за месяц поседел и состарился. «Ованес Туманян в этом аду, действует и, к счастью, не сходит с ума» (Лео, «Из прошлого»). Поэтому «Ануш», «Иллюзия», «Прощание Сириуса», «Капля мёда», «Нисхождение», четверостишия — эти свидетельства его гения и нашего национального гения — случайно спасённые обрывки. Он не смог спасти свой народ, но спасённую половину наделил силой своих шедевров.
Режиссёр и писатель Феллини начинает свой фильм о художнике «Восемь с половиной» сновидением: задыхающийся в душной неподвижности художник трагическим усилием оставляет внизу стадо автомобилей, выделяющих жар и грязь, паутину транспортных потоков, железную тяжесть мостов, бетонную бесчувственность мёртвоглазых зданий; возносится, приближается к белой прохладе облаков, к божественному разливу мелодий и к воздуху, чистому воздуху, где лунный луч зазвенел бы с благородством органа. Но вот снизу бросают верёвку и тянут его вниз — стремительное падение от мягкости облаков к твёрдости земли. Этот фильм словно об Ованесе Туманяне. Это Туманян сотни раз низвергался невозмутимой турецкой гадючьей злобой, жирным великодержавием царских чиновников, лживостью грузинских меньшевиков, убийственной тяжестью всех наших врагов и забот.
И патриотизм, и поклонение природе, и вздох для Туманяна наполнялись содержанием вместе с трудным подъёмом жизни и творчества. От слова «вздох» до глубокого вздоха; от поэтического истолкования нирваны, показывающего знакомство с учением Будды, до насильственного заточения личной и национальной судьбой в безвоздушный сосуд буддизма; от «в лоне Божьем» до непостижимой неразличимости бытия и небытия; от патриотических слогов в духе Патканяна до приносящего себя в жертву, за месяц стареющего среди беженцев, рухнувших под стенами Эчмиадзина («Утихните, мои сироты… напрасны волнения… напрасны и бесплодны…»); от юношеской тоски по природе родных мест до жажды армянского поэта и сына Армении, побеждённого среди людей, раствориться, слиться с природой. Назад, назад в детство и дальше детства! Сколько поражений возложил мир ему на плечи! Вот Туманяны литературоведа, которые в превосходно написанном конце исследования превращаются в один трагический огромный образ — с величием угасающего вулкана, выпускающего последний спокойный дым.
Литературовед Левон Ахвердян написал для нас одну из самых трудных монографий: Туманян — наше детство, а слова, усвоенные в детстве, не подвергают этимологии. Ахвердян же исследовал их с удивительной свежестью взгляда и восприятия. После чтения его книги строки Туманяна, давно знакомые строки, снова сопротивляются, как при первом чтении, и продвигаешься сквозь них с трудом.