У него быстрый, пламенный язык. И не будь его величества литературоведения, мы сегодня имели бы по имени Грант Тамразян сияющего поэта, стройного и завершённого прозаика или самого армянского из драматургов. Эта сверхчувствительность к переливам красоты, эта любовь, склоняющая его в поклонении перед художественной конструкцией, — неотъемлемое его качество. Даже в свои шестьдесят, когда уже поклоняются самому факту жизни и сухости мысли без эпитетов, этого человека можно запереть в любой голой комнате и образ за образом, строка за строкой извлечь из него избранное нашей двухтысячелетней литературы: ни один достойный образ ни одного известного или безымянного автора не выпадет из его отбора.
Он по-крестьянски знает людей. Поэтому его любовь, ненависть, пренебрежение и недоверие, обретающие какую-то тяжёлую вещественность, окончательны и завершённы. Мысль быстра, слово, особенно устное, к радости студентов, метко. Сегодня вспомним одну из его историй, пытаясь таким образом догадаться, почему столь одарённый человек стал не поэтом, а литературоведом. Конечно, это будет лишь похоже на правду, но ведь надо как-то попытаться?
Его история такова: хозяева тех бедных, запуганных дней приехали пировать в деревню. Ни один деревенский дом им не подходит, и они едят и пьют в садах. Посуду и ковры, конечно, принесли из той же деревни, мёд, мясо и мацун — тоже. На этом они свели счёты с деревней: для них её нет, возможно, они даже не знают её названия и того, кто выпестовал сад. А ружьё уже их собственное: лежат под деревом, целятся в единственное красное яблоко.
Для них деревни нет, но для деревни, для группы мальчишек и особенно для голубоглазого Гранта среди них они есть. Мальчишки молча сидят у края сада и смотрят. Если оттуда попросят воды или пошлют в лавку за табаком, они по-крестьянски так послушны, что пойдут, даже побегут. Но это не значит, что хоть один из них хочет, чтобы пуля попала в яблоко; не значит, что с этой минуты в юном Гранте не нарастает неудержимый гнев.
Это яблоко, этот бедный председатель колхоза, который разложил сад перед гостями, а сам встал в смиренном услужении, этот «Сеятель чёрных паров», которого всегда носили под рубахой, за поясом, этот «Чаренц», который дома непрестанно менял место, это трагическое и героическое прошлое, это столь же трагическое настоящее, отгородившееся от действительности прошлого и закрывшее глаза перед будущим, — всем им нужен был защитник, хозяин над ними, и дело литературоведа давало возможность такой защиты. Так становятся литературоведами? Литературоведами становятся так? Не знаю. Если бы до него даже не существовало такого дела, он создал бы его сам; его весомый труд уже состоит из томов защиты.
Сделано много, и это невозможно обойти; сделать предстоит тоже много. Спасибо за школьные и вузовские пособия и монографии, становящиеся частью наследия писателей. Но под подписью «Грант Тамразян» нет хотя бы статьи об Амастеге, нет статьи об Акопе Мндзури, об Андранике Царукяне, об Уильяме Сарояне… И о многих других, которые протянут братскую руку, быть может, даже из-под иной языковой оболочки.