С болью в сердце удаляя из пределов этой книги каждую страницу и черновой листок, буквально отрывая, буквально изгоняя их — подлинное противостояние своему жестокому времени, — с каждым отложенным листом оставляя в стороне и тяжёлую часть чудовищно огромной массы эпохи, и глубоко врезанное чаренцевское клеймо, печать, слово на этой части,
этот том к первому столетию со дня рождения великого мыслителя, великого гражданина мира, присягнувшего родине бойца, гиганта литературы и к шестидесятилетию его смерти — убийства, самоубийства, самоотвода, самосожжения — мы ограничили,
сожалея куда больше об оставляемой за пределами избранного выкованной Чаренцем печати, клейме, отношении, слове, чем об историческом фоне,
потому что
перед нами, живущими сегодня, на поле смертельной битвы эпоха восстала всё той же чудовищно нелепой громадой: шестьдесят лет и сто лет словно ничего не отдалили, не погрузили в океан времени; перед нами, онемевшими выжившими, эпоха извивается тяжёлыми кольцами того же чудовища, целые народы и родины сходят с ума,
а великий созерцатель, но и восхищённый — не отступающий, не объятый ужасом, а великий восхищённый, как только враждующие исполины восхищаются оружием и убранством друг друга, как только сама земля созерцает своё цветение и крушение, — великий созерцатель, но и противоборствующий, борющийся, сражающийся, клык в клык бьющийся с эпохой, наносящий ей раны-пропасти и получающий глубокие раны — это не мы, живые,
это он, Чаренц, — воин и царь, ни единого мгновения этой непрерывной битвы за родину человека не отрёкшийся, ни единого боя не обошедший, кровью восшедший на престольную высоту воин.
Величие своего появления восемьдесят лет назад и огромность своей гибели шестьдесят лет назад он видел именно в этом грозном масштабе:
с его словом открывается солнечный мир людей, владеющих собой; народ освобождается от крепостной зависимости, от самых низких оков бессловесности; народ встаёт для великолепного обмена словом со временем; страна становится родиной свободных,
а вместе с его веками закроется мир, родина отвернётся от своих детей как от чужих; вместе с его молчанием умолкнет и само время, станет чуждым, станет враждебным, станет уклоняться от слова наших поколений как от языка непонятного, незнакомого, более того — враждебного,
и сама нужда в нём должна поднять из столетнего и шестидесятилетнего прошлого того, кто подчиняет времена и пространства; и времена и пространства должны, как великие державы своего завоевателя, признать своего единственного властителя и покориться ему.