Я родился в Лори в 1935 году. Деревня тех лет и ещё последующих двадцати, даже тридцати лет, стоявшая между нами и стариками, была гораздо ближе ко временам Туманяна, Толстого и Ксенофонта, чем к нашему сегодняшнему дню. Я ходил за плугом, косил сено, принимал телят, прививал деревья… Чтобы не заполнять страницу перечнем своих умений и знаний, скажу сразу: повторись легендарный потоп, я, как Ной, мог бы заново создать великие культуры земледелия и животноводства; а если бы вдруг нарушилась человеческая память, по тогдашнему поведению моих родных и земляков мог бы вновь составить свод человеческой нравственности. Всем этим я обязан той старой деревне Ахнидзор, где прожил пятнадцать лет.
Кстати, нечто подобное — крушение памяти и её воссоздание — пережило и это селение, как все наши армянские роды и долины. Когда сто пятьдесят лет назад молодой уроженец Ахпата по имени Оганес, Ованес Матевосян, сын Товмаса, Тумин Оганес, выбрал эту далёкую долину местом для своей деревни, прежние её жители уже ушли восстанавливать Тифлис и Грузию, разорённые персидским Ага-Мухаммед-ханом, а может быть, великим переселением шаха Аббаса были угнаны в глубь Ирана или разметены набегами турок, арабов и кавказских горцев. Ни одичавшего сада, ни заросшей пашни, ни насыпи исчезнувшего канала, ни ушедшей в землю ступы или жернова — ничего, кроме узорчатой армянской христианской печати на хачкаре, не оставили прежние жители будущим ахнидзорцам. А первый из новых поселенцев тоже ничего не принёс из родового Ахпата: две руки, женщину-спутницу — назовём её Нани — да армянский язык.
Деревня правнуков того безропотного земледельца и безымянной девушки была уже целой страной: ухоженные сенокосы, тщательно выровненные гумна, расчищенные родники, звонкая школа с двумястами учениками. Вот эта страна, этот ковчег, сооружённый нашими праотцами, сто пятьдесят лет качался на поверхности жизни; потом мир вступил в новую область существования, и деревня — ковчег, вековое пристанище человечества и человечности — на наших изумлённых глазах распалась и затонула. Или преобразилась — не знаю.
Я хочу повторить опыт Оганеса в литературе: хочу раскинуть новую долину и населить её новыми людьми и животными — и, кажется, это мне удаётся. Название деревни — Цмакут, несколько жителей и животных у меня уже есть. Многие приходят из деревни моей памяти, иногда же удаётся создать что-нибудь «совсем из себя», и всё это похоже на новое заселение. Мне очень хотелось бы, чтобы моя долина была большой и солнечной; хотелось бы, чтобы в ней жили только хорошие люди и не было места дурным, чтобы жизнь моих людей расцветала в добрые времена, а война и жалкая вражда не могли ворваться в мою долину. Но я вынужден быть летописцем своего времени.
Почему я пишу? Потому что писали Туманян и Толстой? Наверное, да, но гораздо больше потому, что они не написали об этом и не написали так. Разве это ответ? Ближе к правде было бы сказать: я не знаю, почему пишу. Если какое-нибудь Божье создание сумеет объяснить, почему оно цветок, волк, человек, конь или картина, тогда и писатель скажет, почему он писатель и почему пишет. О себе я знаю только, что я армянин такого-то возраста, что пишу, что мои слова иногда меня удовлетворяют. Вот: «Они планируют своё прошлое и будущее, а наше поведение, словно чужой конь, уходит из-под нас». Я хочу правдиво прочесть судьбы тех, кто обладает неповторимой личностью, но в сводки потерь и достижений попадает простой единицей — безликой, безымянной, не знающей боли; кто в великих трагедиях служит лишь немым фоном, а в бессильных сочинениях плохих писателей нарекается толпой. «Армянский крестьянин в обезглавленной стране, конечно, должен был превратить свой дом в государство, а себя — не только в труженика этого государства, но и в его князя. Благородство страны перешло к армянскому земледельцу; перед врагом вместо армянской государственности встал армянский дом» — это устные слова Амо Саяна. Летописцы в своё время записали историю обезглавленной страны; я стараюсь засвидетельствовать это благородство армянского дома в моё время.