В целом столетии, жестоко светлом и жестоко чёрном, исполняются сто лет со дня появления поэта Егише Чаренца — одного из совершеннейших творений человечества, единственного, доставшегося нам.
Мы хотим весь год быть в его вселенной, хотели бы видеть во главе нашего надломленного, рассеянного, растерянного шествия знамя этого смельчака. Хотим обнаружить своё родство с этим высоким и прямым человеком; хотим по его примеру не быть онемевшими немыми перед этим агонизирующим временем — открыть армянские времена и пространства перед нашим армянским Словом, увидеть себя в вечно одном и том же шествии наших предков и будущих юношей, надеяться и верить в нашу вечность.
Достоин ли он? Можем ли мы? Сегодня — достоин ли именно он?
Как ни странно, достоин именно он. Как ни странно, не мы неожиданно пришли предъявить ему тяжёлый долговой вексель. Как ни странно, он в каждое мгновение был с нами и принадлежал нашему времени. Даже если его искажённое, искалеченное время и наше искажённое время противоположны и воюют между собой, он — вождь нашего времени, потому что он — дух свободы и сама свобода. Не привыкший к духовному крепостничеству, он не мог вместиться в рамки и принадлежать даже какой-нибудь великой идее и партии, даже только своему времени.
Враг провинции и провинциального мышления, сумеет ли он целый год, хотя бы один год, принадлежать нашей национальной общности? Враг насилия и униженности, до мозга костей интернационалист, по сути своего дела неотделимый от нашей национальной сущности, не покинет ли он со своим растерзанным полком наш лагерь насильников и униженных, искажённого интернационального и поставленного под угрозу национального? Сумеем ли мы всю его свиту если не почитать, то хотя бы вытерпеть среди нас? Хочу, чтобы сумели, и сумеем. Они — Чаренцевы, они — чаренцевские: этот Ленин, этот Мясникян, эти коммунары, этот плач-проклятие над нашей наирийской убогостью, это упорное, долгое усилие стряхнуть национальное проклятие, словно исполин Мгер тщится отделиться от скалы и не может, не может; этот истерический хохот над идолопоклонством и рушащимися идолами, это новое, по-новому устроенное идолопоклонство, этот божественный злой гнев человека и это рабское жалкое послушание, этот вечный круг разрушения и возведения заново, такое познание человека и человечества, что всё и всякого можно было обозначить символом, что можно было воздвигнуть настоящие баррикады и каждого созерцателя превратить в солдата с мечом в руке, — всё это принадлежит Чаренцу и несёт его печать, всё это обязано стать нашим, мы обязаны сделать это своим.
Во всех временах, во всех направлениях мы можем твёрдо поставить ногу: этот смелый путешественник по имени Чаренц повсюду побывал прежде нас, и ни в одной тёмной пустоте нас не подстерегает гибель, а лишь трепет открытия — даже открытия гибели.
Счастлив тот полк, чьим разведчиком является он; счастливы эти свободные люди нашего народа и всего мира. Счастливы мы, вступающие в его и их лагерь: выйдем исполненными смелости вечного движения, выйдем, стряхнув все свои оковы.
«Гракан терт», 21 января 1997 г.