— А бывало, — спросил Алан, — что вы встречались с медведем один на один?
— Как же, — ответил лесоруб. — Он долго смотрел на меня своими зелёными глазами, потом мы подмигнули друг другу и разошлись. Мы жители леса, нам незачем драться.
ПАУСТОВСКИЙ
Заснеженная равнина
Под вечер медведь вышел из ущелья и заявился прямо посреди летнего становища. Перепутал собак, коров, молоко, дояров, лошадей, поросят — и снова в ущелье, прихватив ту самую вещь бабушки учителя Геворга Абовяна, сказать стыдно, ну ту-у, что бабушки надевают под низ. Там, у палатки, стоял учитель с ружьём. Увидели друг друга, остановились, посмотрели в лицо, потом медведь подмигнул, забрал панталоны — и в ущелье. А учитель, не выпуская ружья, упал и корчился от смеха.
— Стреляй, чего рот разинул!.. Иди, спускайся за ним, чего хохочешь с открытым ртом!..
— Дро… ха-ха-ха-ха… дробь там, дро… ха-ха-ха-ха…
Ему сунули в руки карабин, подвели под него коня: — Иди! Спускайся!
— Бабушка, а то, что ты постирала, где?.. Ты постирала, оно тут сохло… — говорил он, захлёбываясь смехом, но доярки ничего не понимали.
— Спускайся, догонишь! Иди!
Пустил коня, чтобы ехать, — да конь молодой, подпруги слабые: свалился.
— Ах ты шут, шут…
Про панталоны тут было враньё: медведь панталон не уносил. Остальное правда. Ночью медведь забрался в свинарники, на другой день в ежевичнике напугал девушек, потом перекроил пастушью бурку и собаку. Свиньям пощипал уши, ведро одной девушки оставил себе, собаке оторвал ухо и хвост. В деревне от души смеялись. Потом он перегнул палку — убил с десяток свиней. В деревне решили: придётся убить.
И вот Геворг, учитель, пришёл к старому охотнику Гиришу, чтобы пойти и убить.
— Говоришь, навредил, да?.. — спросил дядя Гириш, пряча усмешку под усами.
— Говорят, навредил.
— Ладно! Убьём. Навредил, много навредил — убьём. Говоришь, надо убить, да?
— Говорят: убейте вместе с дядей Гиришем.
— Ладно! Сказали убить — убьём. — Он разговаривал с ним и медной проволокой крепил ружейный ствол к прикладу. — Говоришь, ты был на становище, когда он пришёл. Почему не выстрелил?
— Дробь была, пули на медведя не было.
— Дробь была, пули на медведя не было, понятно. А когда на коня сел и карабин уже был в руках, почему не поехал?
— С коня упал.
— С коня упал… — говорил он и тихонько смеялся. — Верю: дробь была, карабин поздно принесли, конь необъезженный, с коня упал — не убил. Верю, верю. — Говорил и потихоньку наматывал медную проволоку.
Мотал, всё мота-ал, пока проволока не кончилась.
— Пошли.
— А тебе ружьё?.. С этим ружьём?
Дядя Гириш, значит, охотник, охотится. Целый день бывает в полях, должен, надо думать, много чего убивать и на запрещённую дичь охотиться тоже. Председатель сельсовета Никол вечерами приходит к нему домой, ест куропатку, сидит, не уходит. «Ружьё принеси, отдай ему», — говорит дядя Гириш жене. Никол из сельсовета забирает ружьё за запрещённую охоту и уносит, а на другой вечер опять приходит. Опять ест куропатку, опять уносит ружьё. Так в конторе набирается с десяток ружей. Все они — одно настоящее ружьё. Одно настоящее ружьё разбросано по этим десяти и ещё по десяти разбросается: у одного настоящий ствол, у другого приклад, у десятого затвор, а у двадцатого будет настоящая мушка. Остальное дядя Гириш вытёсывает теслом и чем придётся, мастерит. Да с его охотничьей страстью, даже если бы и этой единственной детали не было, всё равно смастерил бы: по частям собрал бы и проволокой связал, лишь бы дома всегда была куропатка. Или медвежатина. Или косуля.
А если хотите правду знать, Никол ни разу у него дома не ел голубятины. То была курица. Или свинина. Или телятина. Если хотите знать, он вообще не охотится. Поля просто тянут человека к себе, а он для себя и для других придаёт этому смысл, вешая на плечо что-то вроде ружья: «Я охотник, в полях охочусь. Вот моё ружьё».
— Разве этим можно медведя убить? — сказал Геворг, учитель. — Этой дубиной?
— У тебя карабин, убивает. Хорошее ружьё.
Место берлоги знали, пошли, встали над ней.
— Сумасшедший внутри, — сказал Геворг, словно говорил о приятеле, который вчера напился и буянил.
— Внутри — убьём. Не вредил бы — не убивали бы… — И старик по-домашнему, будто входил к брату, заглянул внутрь. — Кхе-кхе… Можно? — И вошёл.
Медведь проснулся, они посмотрели друг другу в лицо, и медведь молча вышел. Старик уступил дорогу и, когда тот проходил мимо, шепнул ему на ухо: «Виноват ведь, а?»
Геворг выстрелил довольно поздно.
Сидя у дверей медвежьего дома, они посмеялись вслед убегающему хозяину, попыхтели табаком и придумали отчёт: «Выстрелили — не попали. Вы ведь слышали выстрел!»
Потом медведь по-прежнему вредил, а дядя Гириш и Геворг ходили и стреляли. Так продолжалось, пока добровольный корреспондент газеты «Неуклонно к социализму» не узнал, что охота на медведя запрещена, и не написал в газету: охота на медведя запрещена, а дядя Гириш и Геворг Абовян стреляют. Из райцентра сообщили к сведению о запрете, а между прочим — и о размере штрафа.
Смех кончился.
— Да с каких это пор медведь безобидная скотина? Мы убьём, а вы штрафуйте. Посмотрим, как это вы нас оштрафуете.
Из райцентра сообщили к сведению, что после предупреждения штраф удваивается. «Предупреждаем!»
Испугались.
А медведь продолжал вредить. Убил в хозяйстве корову. По телефону спокойно-спокойно доложили в райцентр, что убил корову, и предложили оставаться у телефона: «С новым донесением не задержимся». А на следующий день донесли: «Ничего, тёлка, один рог сломан, даже не племенная…» Из райцентра предложили убить: «Разрешается убить этого медведя, слышите — этого, и отправить мясо и шкуру в райцентр как государственную собственность».
— Медведь — украшение природы, — сказали на этом конце провода. — Мы не станем портить украшение природы.
Приехала бригада охотников. Сзади к берлоге подошёл победитель Олимпийских игр Васико Гогоберидзе, слева — четырёхкратный чемпион Закавказья Акоп Мегруни, справа — писатель-охотник Вахтанг Ананян, спереди — таксист Карапет Арутюнян и инструктор райкома партии Вилен Хачатрян. Одним выстрелом раздробили его ничего не понимающий череп. Внутренности оставили здесь, мясо и шкуру увезли в столицу.
У старика Гириша теперь только одно ружьё, настоящее. Поля тянут старика, уводят его, и он, придавая этому смысл для себя и для других, забрасывает ружьё на плечо: будто бы охочусь на запрещённую дичь. Медведя, конечно, встречает. Часто оба делают вид, что не видят друг друга; иногда останавливаются, смотрят. Старик не стреляет, потому что есть штраф; медведь не нападает, потому что ружьё настоящее. Вот и всё. А подмигивать — уже не бывает, чтобы они друг другу подмигнули.