…Сароян не навязывает себя миру — этому великому Риму. Даже не предлагает себя. В эти времена бездонных аппетитов блюдо его безупречной совести слишком бесплотно, чтобы его можно было навязать или предложить. Невозможно навязать или предложить то, на что нет хотя бы приблизительного спроса. Эта бесплодная почва не нуждается в его гранатовых деревьях, и осиротевший Сароян, лишённый всякого государственного и национального покровительства, чуть растерянно бормочет: вы хорошие, то, что вы делаете, вы и должны были делать, то, что будет, будет, но есть ещё и вот это.
Что же есть? Человеческое сострадание. Где оно? Где это сострадание стало официальной религией и создало свой общественный строй? У Сарояна нет ответа, и он создаёт ситуации и людей, общее имя которым — трава, корова, в сумерках ожидающая дойки или убоя, конь, стоящий в долине чуть поодаль от шоссе, или Джон. Они настолько добры, что сами не знают меры своей доброты, поскольку не знают других измерений действительности. Общее имя им всем — Уильям Сароян…