Убеждён: если бы в мире, где случается всё, вдруг появился бумажный вредитель — как появился вредитель вязов и высушил вязовые леса по всему миру, — если бы такой вредитель возник и пожрал все библиотеки мира, с творчеством нашего Туманяна ничего бы не случилось. Все мы, армяне, деды и внуки, матери и дети, отцы и сыновья, собрались бы на меджлис в зале величиной с Араратскую долину или Лорийское нагорье, и каждый рассказал бы то, что знает о Туманяне или из Туманяна.
Дети звонко запели бы «Эй, зелёный братец», учёные собрали бы воедино незаконченного «Тысячеголосого соловья», чтецы сказали бы «Давида Сасунского», те, кто умеет извлекать гомерический смех из безнадёжной действительности, — «Храброго Назара» и «Каплю мёда». Самые маленькие взяли бы красные и зелёные карандаши, нарисовали: вот девочка с ягнёнком идут по дороге, вот отец с сыном идут по дороге, вот убегает олень… И самым верным вкладом стали бы эти детские рисунки.
Сос Саркисян отслужил бы «Панихиду», а я:
Из великих дум моего доброго сердца,
Из бездонных глубин тех великих дум
Воля подняла мой могучий дух,
Чтоб взглянуть с высоты на Божий мир.
…Увидел он мир — прекрасный, бескрайний,
И тесные родины в нём,
И разных их богов,
И строгих святых, пристрастных и жестоких,
Увидел: все пожирают всех,
Каждая родина — собственных детей…
И рассказали бы, каким должен был стать незаконченный шедевр «Тысячеголосый соловей»: сказанием об исцеляющей роли нашей песни перед матерью всех нас — этим раненым миром, этой изъязвлённой злом землёй, этим проклятым раем. Рассказывали бы, говорили, беседовали, и строка за строкой, час за часом во всей полноте вновь восстало бы громадное величие его творчества и жизни.
Ошибки, конечно, были бы, но ещё до того, как сложилась окончательная, завершённая, совершенная картина, сами эти неточности объявили бы, что они ошибки, что они не слово Туманяна,
что дыхание Туманяна никогда их не касалось.
Возможность такой полной расшифровки целого заключена в Моцарте, Верди, Бахе, в любом обломке классической скульптуры, в естественных науках — во всех формулах. Но в словесном искусстве это судьба редчайших из редких.
В этом предполагаемом оживлении и восстановлении я отвёл себе чуть большую роль, но уверен: каждый из нас поступил бы так же, потому что Туманян — тот единственный у нас, чью жизнь и творчество каждый знает немного лучше другого.
Но не станем напускать вредителя на книги: врагов у них и без того много, и первый — Забвение, душащее на книжных полках книги и целых авторов. Если бы прямо сейчас, в этот час, десять или сто случайных семей или людей любого языка и народа попросили по памяти, устно оживить их национального Шекспира, Гёте, Фирдоуси, Пушкина, Туманяна, самым полным был бы наш Туманян. Ни один автор в мире так не принадлежит всем: маленьким и большим, книголюбам и неграмотным, чувствующим и рассуждающим, патриотам и паразитам — всем, кто живёт в мире родного языка. Он сам сказал о Шекспире: «Английское племя выросло, расширилось, рассеялось по всему миру — от Великобритании до Америки, Африки, Индии, Австралии и самых далёких островов. Во многих местах даже установило самостоятельную власть. И уже ни один король не может собрать английское племя под своим скипетром. Единственный король, способный распространить власть на всё рассеянное английское племя и везде сохранить его национальную цельность, — Шекспир». Он сказал это о Шекспире, но по существу — о себе. Родная страна растерзана, разделена, как риза Христа; народ изгнан в четыре конца света и не нашёл последнего пристанища. Армян, разорванных политическими, географическими, экономическими границами, никакая сила вместе с инстинктом общего самосохранения не может привести к одному и тому же подданству, кроме силы родного языка, а в родном языке — прежде всего Туманяна.
Как путь патриарха Моисея из фараонова плена в Землю обетованную, прожитая им пятидесятичетырёхлетняя жизнь точно повторяет полувековую национальную жизнь армян его времени:
рождение в княжеском роду Мамиконянов, который укрылся в горах Кошакара, накинув пастушью бурку и родовое имя Меграбян-Туманян. Это происхождение должно было подтвердиться благородным блеском его поведения и творчества. Прославление отцовских деяний звонким голосом ребёнка — поводом стала русско-турецкая война 1877 года и блистательное выступление на Кавказском фронте
армянина Лорис-Меликова… Происхождение из деревьев и цветов родной страны — в одном стихотворении у него тридцать названий цветов: душица, цнкацахик, зверобой, шар-шарурик, жасмин, резеда, горицвет, хорот-морот, торица, клубненосная чина, ржаной костёр, курд, цикорий, харснацахик, златоцвет… Да, он родился из деревьев и цветов, из слов и речи родной страны, от мирного отца — сельского священника и поэта, пахаря и косаря, от матери-пастушки, дочери пастуха. Орлиный взгляд, сразу охватывающий вселенную и вселенную внутри себя, — удивительно, но об этом говорит и одно из названий его рода, Гузгуненц, то есть «Орлиные».
город, прикосновение к книгам, которое начиналось и заканчивалось почти одним именем: выпуски «Юсисапайла», двадцать лет назад набранные Агаяном и изданные Назаряном, которого к образованию привлёк Абовян, которого учил Аламдарян… Немного усилия — и имя за именем выяснится, кто дал Аламдаряну светильник самопознания, а тому кто, а тому кто, до глубины веков, до Ани Багратидов и дальше — до Саака, Месропа, Врамшапуха, а ещё выше и раньше — священная лампада Арагаца, неугасимый полёт этого народа к свету и красоте.
общение с подобными себе — и вооружённая до зубов группа готова лететь «в Тарон, домой». Во всенародной похоронной процессии Раффи он заболел; тяжёлая болезнь заставила его отстать от стаи, которая ушла и была растерзана в общей западне казаков и гамидийцев. Как погибшие друзья, он считал казаков своим тылом, и теперь выяснялось: тыла нет, твоему национальному усилению открыто враждебны все. Мы, восточные армяне, в России не спасённые, а заложники западных армян; армяне Страны в Турции — заложники кавказских армян. И всё-таки в решительную минуту он скажет: «Мы говорили и повторяем: даже в самые неблагоприятные для нас, кавказских армян, голицынские времена Кавказ принял сорок тысяч армян, бежавших от турецкого меча».
в годы армяно-татарских столкновений он ходил из села в село, с горы на гору, подняв знамя мира. Где ступала его нога, кинжал не вылетал из ножен, злое слово изо рта, пуля из засады. Над враждебными позициями летело его слово: «Если мы сильны и воюем — значит, бессовестны; если слабы и воюем — значит, безрассудны».
его группа вооружённых конных посланников не была для нашего общего кавказского дома группой просителей мира — была отрядом тех, кто заставляет соблюдать мир. И всё же единственный выстрел отряда — его, Туманяна, выстрел в потолок гостеприимного дома в пограничном селе, в дубовую балку, в знак благополучного завершения мирного похода. Эта пуля есть, остаётся.
во время столкновения армянской и грузинской республик между братскими народами снова выпрямляется высокая фигура Туманяна.
в годы взаимной холодности русского чиновничества и армянского народа — годы тяжёлой проверки веры этого народа, скрепившего верность кровью, — перед русским националистическим умонастроением снова встаёт образ Туманяна, закалённый национальным достоинством и трезвой оценкой положения. Вот: «Но кто вы такие, что хотите нас испытывать? Мы пришли и идём к Великой России, к великому русскому народу. Если любили и примыкали, то к нему, а не к вам и вам подобным. Когда мы с вами были соединены или разъединены, чтобы сегодня опять возвращаться к вам, а вы ещё нас испытывали? Отступите, сегодня не ваш день. Пусть выйдет вперёд тот, кто может явить Великую Россию величием души и добротой сердца, тот, кто вместе с завоеванием стран своей силой завоёвывает сердца народов своими добродетелями».
Говорит так, словно за спиной у него меднокованые полки, тогда как нет ничего, кроме стаи несуществующих ангелов. Единственный союзник — предполагаемый в сердце каждого, даже врага, «Божий свет, именуемый совестью».
его заключали в тюрьму, он стоял перед петербургским судом. «Капля мёда» написана в тюрьме, вынесена оттуда за пазухой грудного ребёнка:
И пока ещё длилась война,
Повсюду пришёл голод.
С голодом пришла болезнь,
Цветущая страна опустела…
потом был Эчмиадзин, среди множества умирающих сирот; потом Ван; потом Каракилис, где назревало майское сражение 1918 года; потом родной Дсех. Он утешал нашего побеждённого полководца, село — беженцев. Побеждённый полководец и поэт разгромленной нации ночью ходили среди множества сирот, дремавших в бреду. Потом он был повсюду, собой затыкал трещины армянской судьбы, мучился. Это уже были не трещины: плотина нашей истории и надежд прорвалась, всё вырвалось, рассеивалось, иссякало. Потом Ереван, между армянами и армянами в самоубийственной смуте. Затем он возвращался через растерзанную страну в Тифлис. Поезд был турецкий, место назначения — грузинское. В вагон его приняли под покровительством, по приглашению турецкого дипломата. В родной стране он был чужим, хозяевами были другие, и страшно представить молчание, повисшее в вагоне.
О чём говорили? Находили ли слова? Он, возможно, ушёл в себя, снова видел дубовые склоны детства, где хотел иметь кров, сидеть среди книг и размышлять о Тысячеголосой птице.
То случайное спасение в юности он счёл грехом и искупал всей жизнью, положив на жертвенник и жизнь юного сына, выведя на фронт национального бедствия весь свой большой род и большую семью.
Его жизнь, да, точно повторяет пятидесятилетнюю жизнь его народа, но творчество уже повторяет жизнь народа во всех сферах и во всех веках, от времён мифа до грядущих столетий. Стоя среди хаоса, он сам был ясностью: чему говорил «будь», то обретало ясность и было — раз и навсегда. Как его вечный странник — я знаю, там не вечный странник, а таинственный старик, — как его вечный странник он проходит по этой земле людей, и куда ступает, там открываются армянские пространства и времена, на природу, животных, людей и события ложится печать армянского. Его национальным духом проверяют свою армянскую сущность Саят-Нова и отшельник Нарекского монастыря, Хоренаци и Абовян, Чаренц и Эпос. Его печатью скрепляют армянское в своих линиях, цветах, акцентах, переливах армянский художник и музыкант, архитектор и люди театра. Из-под оболочки чужого языка его духом подтверждают принадлежность своего духа армянству армянские дети других народов. Золотая мера человечности искусства, которой авторитеты и люди культуры вообще проверяют подлинность своего дела, а события и действительность — свою естественность и сверхъестественность.
Он не принёс ничего нового. Истоки «В бесконечность» — ледники индийской нирваны; «Храбрый Назар» — курдская, молдавская, немецкая, армянская народная сказка; «Капля мёда» — из басен Гоша; «Царь и торговец» взят из истории Даврижеци; «Пёс и кот» — лорийское предание; за «Давидом Сасунским» стоит заслуженный Гарегин Срвандзтянц. «Ануш» и дсехское предание — настолько, что там до сих пор показывают тропинку их бегства и могилу Саро, — и пересказ «Соса и Вардитер» Прошяна, «Сары» Раффи, «Охоты на Лалваре» Миракяна, и переложение Гёте. «Голубиный монастырь» вырисовывается из «Истории» Чамчяна, и так далее, и так далее. Всё это, охватывающее почти всё творчество Туманяна, свидетельствует лишь об одном: сказать «люди», даже «крупные личности», даже назвать имена, принадлежащие целому миру, недостаточно. Над созданием гения трудятся нации, народы и культуры. Он — плод
их труда и мучений, их стремление обрести ясность, стать совершенными, их восхождение к тому, чтобы увидеть себя богом. Точно так же над освящением нравственного величия своего избранника трудилось всё окружение Туманяна-человека: седой Агаян и юный Зорьян, княгиня Мариам и доктор Завриев, прославленный Андраник и безымянный уроженец Муша, промышленники и труженики, редакторы и едва грамотные, партийно-политические деятели и обходившие партии стороной.
Он, да, не принёс ничего нового, как восходящее солнце, разливающийся свет ничего не приносит земле и людям — лишь выводит из тьмы наш мир животных, людей и растений. Так и в раскрытом, развёрнутом им большом мире только свет принадлежит ему, Туманяну, только целый новый день — его.