Это Туманян:
Ты — неведомый Поэт, доныне не встречавшийся мне,
Без слов изливаешь песни светлыми взглядами.
Я же, скажем, необыкновенный, счастливый Читатель:
Читаю эти песни так легко и так глубоко.
А это уже не Туманян — это Захрат:
Вместе с поэтом мы отправляемся в путь, чтобы петь:
Он поёт — мы делаем вид, что поём…
Мы, поэты, конечно же, записываем божественное звучание, читаем божественный текст, расшифровываем божественное письмо — весь мир. И туманяновскому прочтению Божьего текста должно было найтись иное прочтение: менее вдохновенное, менее возвышенное и небесное, более земное. И это иное прочтение, конечно, должно было найти свой голос в западноармянском языке и в Константинополе, где лучше всего сбили спесь с нашего гордо поднятого княжеского носа.
Уже освободившись от соблазна являться под этим небом сколько-нибудь значительным народом, не отмеченный силой собственной страны, державы или какой-либо миссии, — а потому с обнажёнными под открытым небом нервами, с чистыми глазами и слухом, — именно наш константинопольский сын армянской литературы должен был увидеть землю муравейником, а нас безымянными муравьями. Именно Захрат должен был стать нашим шёпотом и тихим поведением живых существ. Через него наша литература должна была представить маленького и большого человека, через Захрата маленький великий человек должен был стать нам дорог. Не через Чаренца, не через Севака, не через кого-либо другого, своего или чужого, — только через Захрата.
Прекрасно, что уставшее и замершее сердце армянской литературы — Константинополь — продолжило биться под тёплым дыханием Захрата. Прекрасно, что армянский язык на ниве современной поэзии не онемел, а заговорил, стал понятным и любимым благодаря Захрату.