Не всем доступен облик писателя Гранта Матевосяна. Ценят его почти все, понимают — немногие. Его литературой питаются все, каждый — по размеру своей ложки. Между Грантом-писателем и Грантом-гражданином нет разногласий: один другого уважает и понимает. Ни в литературе, ни в жизни он не даётся легко. Скуп в оценках. Держится вдали от шумной среды. Но вот уже который раз бесшумно оказывается в самом центре политического слуха и зрения народа. Под депутатской мантией народ его почти не узнал; пытается понять молчаливую роль доверенного лица президента Левона Тер-Петросяна.
Возможно, это интервью поможет армянам различить ещё один штрих в облике любимого писателя. Если не поможет, ещё раз прочтите его произведения.
Сегодня первое навасарда. Каждый день — первое навасарда. Земля и Небо разделены. Соколы не оставляют кровным соколам их доли неба. Змеи не оставляют братским змеям их доли гор. Больно, трагедия. Прекрасно, когда мир принадлежит всем, когда пространства открыты перед твоими ногами. Для моего народа это блаженство было трудно достижимым осознанием. Мы родились в своего рода исламе, в особом христианстве, которое называлось коммунизмом. Мир принадлежал великой идее, но, как все великие идеи, и эта столкнулась с действительностью и прочертила свои границы, которые тоже не были устойчивыми. Вот в этих границах и родилось, обречённо прожило моё поколение. Многие из нас погибли на пути за их пределы; немногие выдержали и попытались понять, что с нами происходит.
Слава тем сынам армянского народа, которые изначально были преданы святому недоверию. Первые бодрствующие, первые пробуждающиеся, являвшиеся многим в смешном облачении, должны были своими святыми телами, своим поведением, во многих случаях обрекая семьи на нищету, заполнить пропасть, отделявшую действительность от истины. Они и стали мостом из одного времени в другое. Они и повели нас по этому мосту к истине, которая говорила: «Родины завершённых границ — не границы завершённых родин».
Смелость, агрессия у француза рождаются с каждым рождающимся. Если каждый день француз не будет рождаться французом, Франция не проживёт и дня. Если каждый армянин каждый день не будет рождаться армянином, Армении не будет.
— Литература сама по себе — несогласие с режимами, властями, людьми и миром. Но вот Вы — доверенное лицо президента Республики Армения в предвыборной борьбе. Что значит «доверенное лицо», кто кому доверяет? Чувствуете ли Вы свою пригодность к этому делу?
— Позже всех я отдал голос Левону Тер-Петросяну. В самом начале был сторонником Владимира Мовсисяна, но коммунисты легко его предали. Я пытался понять, что происходит. По природе я человек, хранящий традиции, противник революций. Революции — взрыв, разрушительная сила, потери. То, что случилось в Армении, было революцией, но не было революцией: внутреннего кровопролития не было. Потом я увидел, что новосозданная государственная машина мудро, точно берёт в себя нужное, ненужное выбрасывает. Я доверенное лицо Левона Тер-Петросяна, потому что он президент Армении. Литературы и правда находятся в оппозиции даже в странах, цветущих социальной справедливостью. Это истина. Истина и то, что впервые в нашей истории Вардан Мамиконян рождается из нашей собственной плоти, а не из мифического племени. Правитель Армении возникает из нашей же среды — с этим надо охотно примириться. Раз и навсегда отказаться от мысли: вчера он был среди нас, удачливым или неудачливым учёным, получал столько-то денег, а сегодня стал властителем надо мной. Теперь становится понятно, почему правители прошлого говорили, что они не из Армянского мира, что пришли из мифической страны Ченов. Аршакуни говорили: пришли из Бактрии, были царями от рождения. Что же, нынешние правители должны были укрыть своё происхождение туманом мифов? Не говорить: мы из вас? Вот и всё. Именно поэтому я доверенное лицо Левона Тер-Петросяна. Он наш.
— Но, Мастер, ведь и оппозиция возникла из нас.
— Оппозиция нужна. Без оппозиции качество народа снизится. Она — одна неотъемлемая часть нашего национального тела. И пусть действительно иногда кусает президента за пятку, лает, говорит, высказывается, идёт на столкновение. Не даёт властям дремать, спать, не даёт мелким трещинам стать пропастями, маленьким вопросам вырасти в проблемы. Вся национальная энергия, сила должна действовать: власти — на народ, народ — на власть. Как молотком ударяют по ржавому металлу, сбивая ржавчину. Надо ударять. Быть доверенным лицом Левона Тер-Петросяна — не значит постоянно гладить, прятать недостатки, прикрывать уклончивость, обман его окружения. Такое доверенное лицо президенту не нужно. С ним или против, за или против — всё равно мы принадлежим друг другу. Дом наш общий. Все мы — национальное богатство. Власть — моя власть, я — её народ. Постоянно, разумно поколачивая друг друга, так мы будем идти вперёд. Этими ударами будет выкована, отделана Армения.
Президент должен ужасаться тишины. Помнишь последнюю строку «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует» — толпа молчит. Страшно, когда толпа молчит.
— Распространено мнение, что народ без государства не может иметь большой, широко дышащей литературы. Чувствуете ли Вы сегодня за собой и своей литературой дыхание национального государства и армии?
— Случилось так, что вместе с Акопом Акопяном и Григором Шагиняном мы ночью спустились к границе у Ани. До этого я много раз там бывал. Тогда за мной был русский военный; я находился под куполом защитников всеобщего мира, всеобщей силы, атомной защищённости, господства могучей страны, в защитном панцире гражданина советской страны. Тогда мне, писателю, военные мундиры, свиты, царь, писатели о войне могли казаться и смешными. В скобках скажу: действительно смешными, потому что тема войны и армии была очень притягательным местом и туда бросались многие слабые. Смешной могла казаться армия со всей своей жизнью, своей тупостью, всем остальным.
И вот впервые, голый, нагой, без единого пистолета, я оказался на перекрёстке трагедии своего народа, под развалинами Ани, безоружный, беззащитный. Это было мгновение ужаса. Потом первые смельчаки, первые ребята, первые жертвы должны были переплавить, перековать меня. Помнишь, три года назад нас оставили голыми перед действительностью; в результате нас назвали агрессорами. Это был лучший миг моей жизни, когда иллюзий больше не было. Я благодарен своим ребятам, своим храбрецам, своим безумцам. В это новое время произошло перечитывание, мы новым взглядом посмотрели на литературное наследие прошлого. Вчера «Вардананк» Дереника Демирчяна мог казаться мне слабой вещью, а теперь вижу: это было возвеличивание героя, патриотизм, будущее. И то же сегодня навязывается нам: иначе взглянуть на действительность. То есть родиться разведчиком этой родины, её солдатом, её царём, её тружеником.
— На политических перекрёстках сталкиваются мечи, судьба народа перелетает с уст на уста как легко произносимое слово, уточняются границы родины, гибнут прекрасные ребята, а литература... Не чувствуете, что литература отстаёт от жизни?
— Нет, давай рассудим верно. Литература отстаёт от жизни или всё это — сценарий литературы? Новая действительность обретёт своё лицо, уточнится, будет освоена литературой. Потом... потом возникнет другой сценарий — для будущего.
— Значительная часть писателей, хотя они и авторы этого сценария, боится предначертанной ими самими действительности.
— Возможно, ты прав. Такая двойственность есть. Потому что тот утраченный мир всё-таки будто указывал пути спасения. Будто что-то было. Грубо говоря, был колхоз, казалось, хорошо. Было строительство, социальное обеспечение... Но это был обман. С тех пор как начал курить, искал табак; с тех пор как обзавёлся семьёй, стоял в очередях за хлебом, мясом. Что хотите говорите — рухнуло то, что должно было рухнуть. Тот строй нельзя было спасти, перестроить. Многих писателей может обманывать путь, которым они не пошли, будто бы он привёл в другое место. Никуда бы не привёл. Тот, о котором они думают, вывел бы на этот же путь. Другого пути не было.
— За последний месяц Вы объехали всю Армению, побывали почти во всех воинских частях, также на освобождённых территориях. Армянский писатель, увязший в болоте гуманизма, — и пустынное пространство, разрушенные дома, иссохшие сады, спрятанные в земле мины... Отсутствующее присутствие побеждённого врага и победивший армянский солдат. Что Вы чувствовали?
— Среди азербайджанцев у меня были друзья, близкие. Во мне родилось горько-печальное чувство утраты и радость обретения чего-то большего. Сожаление и радость — странным образом вместе. Лишь через три поколения мы протянем друг другу руки, да и то если будем талантливыми ребятами, действительно поймём друг друга, если он уважит и поймёт моё великое человеческое стремление иметь Родину.
Были у меня и минуты разочарования. Вчера, семь-восемь лет назад, я готовился выступить на площади и сказать: дорогие соотечественники, нам нужно лишь немного труда. Этот карабахский вопрос решается за два часа, а за два года работы мы догоним цивилизованные народы мира.
Два часа превратились в десять лет, два года работы — в дело десятилетий. Слава Богу, что нашему народу достался труд, а не жизнь на проценты. Работа в армии, на земле. Каждый сын должен построить дом, заложить сад, выкопать оборонительные позиции, водить танк и трактор. Каким народом мы были до этого движения? Медлительным, паразитирующим, поедающим хаш и хинкали народом, который исчезал, умирал на ногах.
— Вы председатель Союза писателей Армении. Когда Вы приняли эту должность, простите, это дело, Союз был разрушен, многие писатели обижены на мир, многие — бедные, подавленные жалобщики. Не возник ли в Вас вопрос Артавазда: «Как мне царствовать над руинами?»
— Не знаю, почему тот ответ не напечатали... Когда в первые дни задавали вопросы о президенте, я сказал примерно так: пусть президент принял разрушенную страну, но он не станет проклинать прошлое, чтобы не оказаться под проклятием прошлого.
Как Артавазд оказался под проклятием отца. Ты родился хозяином, а хозяин бывает созидателем. Каждый царь наследует руины. Страну строить тебе.
Случайно ли, ошибочно ли, по недоразумению или по-большевистски создан этот Союз писателей. Это что-то вроде имущества, и в эти трудные времена надо принять за него ответственность, поддерживать огонь литературы.
— Армия чувствует потребность в нравственной поддержке. Писателям для укрепления духа, для мужания нужно общение с армией.
— Даже ребёнком я немного походил характером на деда. Кармана не было, но хотелось, чтобы в кармане было много всего, чтобы дарить одному, другому. Будем добывать средства отовсюду и с писателями ездить из полка в полк. Хочу, чтобы эти дети были среди нас, а мы — среди этих детей. Нам нужно вдохновение, им — образование.
— Скоро всем народом отметим пятую годовщину независимости Армении. Что такое независимость? Независимость государства и отдельного человека — это разные вещи?
— Только гражданин независимого государства может быть независимым. Иногда мы поэтически ошибаемся и принимаем высокий рост Лорис-Меликова за рост армянина, гордимся этим. И всё же это обман. Он был сыном империи, царским чиновником, он не мой сын. Моя гордость, гордость независимого человека, поднимется только в условиях моего независимого государства. Даже существование тех, кто грозится этому государству, сквернословит, — дар независимости. У них есть родина, потому языки развязаны. У живущего в Америке брата того же сквернослова голос не такой.
— Вы служили в советской армии?
— Не служил. В тот год сокращали войска.
— Какой Вы хотели бы видеть национальную армию?
— Национальная армия должна быть неотделимой частью нашей жизни, нашего быта, обязанностью всех нас, предметом заботы всех. В Калифорнии, штате размером с государство, есть такое: окончившие университет врач, юрист, филолог, историк обязаны два года служить в полиции. Тот хирург, который потом будет оперировать Клинтона, станет миллионером, обязан надеть полицейскую форму и регулировать уличное движение. Семидесятилетний Дереник Демирчян в форме советского солдата выходил по ночам на дежурство. Это не должно казаться смешным: это гордость.
— На литературных встречах, в интервью Вы часто высказывали необычные, тогда неприемлемые для народа мысли. Например, упорно не хотели видеть в литературе тему геноцида. Не хотели приближать народ к его боли и поражению?.. Можно ли болью и поражением воспитать воюющий народ?
— Попробую разъяснить раз и навсегда. Возможно, отвечая на этот вопрос, я трусливо не назвал вещи своими именами. Видимо, меня отпугнули многочисленные страницы, которые были о геноциде, но не были о геноциде. Геноцид стал темой спекуляций, полем для бездарных. Большим темам нужны большие перья. Большие перья имеют право касаться боли народа, входить в геенну человеческой психологии, в вершины макбетовского падения и гамлетовского восхождения, имеют право охватить всё. Действительность, которую приносит Достоевский, когда обнаруживает чудовище в человеке, не страшна, потому что чудовище предстаёт в целостности. Это способность таланта. «Ануш» Туманяна не о чём-то счастливом, а о крушении человеческих судеб. И всё же из «Ануш» выходишь просветлённым: произошло великое открытие, ты соприкоснулся с рождением искусства. Соприкасаясь с произведениями настоящих писателей о геноциде, должен присутствовать при рождении. Этот трагический материал перерастёт в другое рождение. Во многих случаях это была двойная смерть. Мой спор был против этого, против двойной смерти.
— Сегодня пятеро-шестеро членов Союза писателей — видные государственные мужи. Продолжают ли они чувствовать себя членами Союза?
— Прямо от их имени говорить не могу, но от своего скажу: литература, председатель Союза писателей должны гордиться, что в судьбоносный для Родины, Страны, Времени миг именно из недр литературы, из литературы вышли эти храбрецы, удальцы, эти чуткие люди. Это вовсе не случайность. Скажу и то, что литература — врождённое свойство каждого нормального человека.
— Целая армия ропщущих интеллигентов возвещает бесплодие духовной жизни.
— Нет, действительность не такова. В мировом смысле действительно закрывается время, закрывается эпоха, открывается эпоха. Время — тоже Родина, как гора, как хребет, как поле; закрывается время, родины становятся чужими. Недовольство понятно. Настало время прагматиков. В этом смысле может казаться бесплодием. Потерпим ещё немного, немного, и опять окажемся в ходе расцвета духовной жизни.
— Имеет ли писатель право обидеться на своё государство? Допустим, меняется отношение властей к нему.
— Факт в том, что государственные мужи в своей области, армия в своей, писатель в своей имеют право бороться, отвоёвывать свой хлеб. Не просить, а отвоёвывать, добиваться. Слава Богу, если сумеем быть и тем князем, который заказал Хоренаци написать «Историю Армении», и тем Хоренаци, который её написал.
Пусть оба живут в нас. Будет прекрасно.
Литература должна быть хлебом писателя. Если его делом будет не только литература, в великой мировой конкуренции мы проиграем. Поражение в культурной сфере приводит к общенациональному поражению. Значит, хотя бы в первое время нужны те, кто помогает писателю.
— Мастер, Ваше слово армянскому солдату.
— Только армянский солдат заставит президента Армении, католикоса Армении, премьер-министра Армении принять Армению-Родину, армянскую литературу, армянский язык, армянскую музыку. Всё, что составляет народ, отстоит армянский солдат. Отступление армянского солдата, один шаг назад со своих гордых национальных высот станет потерей всего, что зовётся Родиной. В позиции солдата Родина должна выражаться гордостью за свою национальную принадлежность, свою историю, предков, мучеников — за всё.
В армянском солдате надо прочесть: «Да, я армянин».
Беседовал Вреж ИСРАЕЛЯН
«Айастани Анрапетутюн», 07.09.1996 г.