— Страницы истории нашего народа продолжают заполняться фактами, свидетельствующими о горькой иронии судьбы. Снова мы на пути к Голгофе… Нет, нас не распнут; вопреки Иуде, вопреки злобе и предательству, сотрясающим основы мира, мы будем жить и вкушать сладкие плоды своей справедливой борьбы.
Тревоги, охватившие нас в последнее время, часто заставляют всех нас беседовать, говорить, высказывать то, о чём годами хотелось, но не удавалось сказать вслух.
И теперь Ваша очередь, господин Матевосян. О чём Вы размышляете в эти дни?
— Начну немного из глубины, потому что разбор сегодняшнего положения этого требует.
То наступление, которое по стечению обстоятельств произошло со стороны Афганистана, когда соблазном внутренней Турции тёмную русскую силу призвали на юг, к тёплым морям, — вполне возможно, это наступление на бедную Персию пришлось на голодные времена ислама, на его раздражённое и агрессивное состояние, когда ислам словно хотел ответного удара, а нанести его должна была единственная живая сила Востока, Советский Союз. Мне кажется, удар из Афганистана нанесли, чтобы разорвать связь Китая с арабским миром: заманили, что это всего на пять дней — из Афганистана спустимся южнее Каспия до Персии, и всё.
Победила бы Персия или проиграла, в любом случае результат должен был быть очень выгоден руководителям Азербайджана. Соединились бы два Азербайджана, исчезли бы границы. Это именно так. Желание выдано. Факты сами себя выдают. Их Чингиз Гусейнов распространяет эту идею художественными средствами, их московские деятели выдают её репликами, в турецком пастухе она проявляется иначе. Это просто политика лелеемой азербайджанской государственности, которой пропитаны все их клетки, от пастуха до высших руководителей.
Теперь эта граница разрушилась. Не думаю, что снова будут строить. Будут ещё лелеять мирным движением туда и обратно, соединением хозяйств: Азербайджан должен жить единым, но за чей счёт? Честно говоря, это достойно уважения. В конце концов, то, что называют границей, ужасно. Это действительно безнравственно. В разрушении есть хорошее, если только нас не исключают. Исключают! И, возможно, в попытке спастись мы окажемся в армейских рядах самых реакционных кругов, требуя восстановить границу. Самыми тяжёлыми силами здесь будут русский шовинизм и буржуазный шовинизм. Это может звучать смешно: посмотрите на бедного туркмена, на их гнилой, высохший Арал, на канал из Амударьи, ставший причиной бедственного экологического положения, на разрекламированную узбекскую бедность — и ещё шовинизм? Но ведь шовинизм — не исключительная привилегия залов, освещённых хрустальными люстрами, генералитета и придворных дам. Шовинизм может захватить и последнего пастуха, который ничего не выиграет, но может стать такой единицей. Эти два шовинизма существуют. Один прямо противопоставлен нам историей и вечно отталкивал нас; говорить о союзе, переговорах, диалоге излишне. Раз так, рядом остаётся наш традиционный друг. В России нас не убивали. Всегда, в самые тяжёлые времена, она была для нас убежищем. Конечно, уехавший терялся, особенно при социализме. А до этого за два-три столетия ассимиляция едва обтачивала края общины. Теперь же в условиях цивилизации, лишения собственности, когда не можешь стать инициатором своего спасения, уберечь себя и ребёнка, стоит вопрос ускоренной ассимиляции. Нас не убивали. Именно учитывая эту огромную разницу, мы можем оказаться в самом реакционном военном лагере мира, и это будет ужасным положением. Мы живём в мире страшных противоречий. На одной стороне земного шара жизнь цветёт в условиях терпимости и цивилизации, а мы всё ещё остались в Средневековье, нож по-прежнему главный герой, мы по-прежнему рабы грабежа, разбоя, убийств, кровопролития, бедности. Два года назад читал Чамчяна, и всё казалось кошмаром. Думал, плохо понимаю его грабар, думал, тьма от моего недопонимания, не верил, что будет так. Однажды у отца с безответственным оптимизмом сказал: «Война так далеко, отец». Он больной лежал, зарычал, застонал: «Война, война, парень, война». Сказал с глубокой крестьянской мудростью. Газет не читал, телевизора не смотрел, а смотрел бы — русского не знал. Сегодняшние тревоги мира он чувствовал из другого, совсем другого места. Может, в тот год сосед бесплатно взял косилку и пошёл косить, а в этот увидел: старик, не может даже для себя покосить, — и подумал: значит, зачем тебе косилка? Злоба в нём поднялась: ну, сдохни, значит, больше не нужно тебе иметь корову у двери, чтобы очаг дымился, чтобы ты был. В этом маленьком поступке, отношении отец мог увидеть: мы желаем друг другу зла, и война началась.
Очень жаль, что трудности наших дней, это невыносимое положение легли на плечи сегодняшней хрупкой городской молодёжи из кафе. Это должно было случиться лет десять-пятнадцать назад, во время моего поколения, более выносливого, пешего поколения, способного пробить горы и выйти. А теперь, повторяю, эту тяжесть взяли на плечи молодые, идущие позади нас в знаниях и впереди нас в агрессии. Надежд на победу в таком случае лелеять не можем. Какая победа в безумии?
— Простите, но здесь не могу разделить Вашего мнения. Разве не та же молодёжь из кафе, о которой Вы говорите, охотно ставшая сегодняшними фидаинами, поднялась ныне в горы защищать родной безоружный народ, отражать стаю кощунственных фанатиков, воющих под знаменем полумесяца?
— Верно, я говорил об опыте. Хотел бы, чтобы это выпало моему выносливому поколению, потому что наряду с нынешней готовностью нужны ещё выносливость, опыт, терпение. Мы были бы так сильны и выносливы, как закалённый, битый деревенский конь.
— Может быть, старшие виноваты в том, что нынешние молодые выросли в такой хрупкой коже, как Вы говорите, не научились предчувствовать трудности и реально им противостоять? Может, действительно неправильно их воспитали?
— Эту фразу, разработанную русским правительством, мы всякий раз повторяем как попугаи: не воспитали, этого не сделали, того не сделали. Но факт в том, что в наших руках совершенно ничего не было. После ноябрьской революции у человека отняли инициативу, тоталитарная система взяла всё в свои руки. О каком воспитании можно говорить в условиях социалистической ортодоксальности? Неправильно, не неправильно… Конечно, плохо воспитали, настолько же плохо, насколько первые христиане варварски обращались с древней культурой и будто ковали на наковальне веры нового человека — узколобого, одержимого, религиозного фанатика. И в поколении наших дедов были эти религиозные фанатики, съевшие в 1937 году все наши интеллектуальные силы. Остальную немыслящую, но нравственную массу, крестьянство, взявший войну на плечи прекрасный народ, закалённый веками, — двадцать восемь с половиной миллионов — увели и пожрали. Чистейшие люди, народ, создающий волов, силу, хлеб: увели, приписав победу в войне военным вождям — Сталину, Жукову и кому ещё, — тогда как настоящим героем войны были ресурсы страны.
Во время войны армянский народ потерял столько же людей, сколько Соединённые Штаты на европейском фронте: триста пятьдесят тысяч. Всю массу отправили под колёса, закрывать пасти танков. Из двухмиллионного народа триста пятьдесят тысяч увели, перебили. Не скажу «увели» — что сказать? Двухсотмиллионная Америка понесла столько же жертв, сколько мой маленький двухмиллионный народ.
В моей восточной голове долго не укладывалось выражение из речи Рейгана к столетию Рузвельта: война слишком серьёзное дело, чтобы оставлять её военным. И вот какую оценку он даёт Рузвельту: «Благодаря его усилиям были спасены миллионы жизней вражеской и нашей армий». А у нас героями стали те, кто перебил много врагов.
Как бы то ни было, мой род, моя нация, претерпевшие столько лишений, выдержали испытание жизнью и в Армении, и за её пределами, в стране высокой цивилизации, создав вокруг себя среду человечности, уважения, доброты и богатой жизни. И сегодняшняя разрушенная Армения тоже должна стать именно такой страной. Основы для этого есть.
— Господин Матевосян, в последнее время в Азербайджане достиг своего предела цинизм не только Народного фронта, но и интеллигенции, если, конечно, можно так назвать «образованную» чернь. Красный цвет христианской крови пробудил жажду корриды и у «ведущего» слоя соседней республики, писателей, деятелей искусства, использующих все трибуны и телевизионный экран, чтобы толкать свой народ на самые низкие зверства против армян.
Да, каждый писатель — носитель и выразитель высокой нравственности и идей своей нации. Поэтому удивляться таким проявлениям было бы бессмысленно и наивно. И всё же как Вы, писатель, воспринимаете поведение Ваших собратьев по перу, простите тысячу раз? Какова Ваша позиция в таком положении?
— Я изучал деятельность и биографию Кемаля и одно могу сказать точно: секрет его масштаба — в том, что он был чистейшим националистом. Турецкий национализм не рухнул: последовательной, с их точки зрения «мудрой и разумной», политикой султана и турецких государственных деятелей делали одно и то же — исключали армянскую государственность в пределах Османской империи. Азербайджанские лидеры-интеллигенты с первых же дней, как верные наследники, легко стали руководствоваться положениями Кемаля Ататюрка о неделимости страны, исключении другого элемента и прочем. Знали: это испытано историей, никто жертв не защитит. С тем же «прекрасным», «блестящим», «удачным» сценарием в руках пришли оттуда и так идут. Это, конечно, повод плакать, но и смешно: как движение мысли вперёд, как триумф мысли — это плагиат, взято оттуда.
Используют трибуны… Это полная безнравственность: ругаться в собственном доме, перед своими детьми, внуками. Говоришь — кому говоришь? Хоть с вертолёта сказал бы, с высоты всего Кавказа, чтобы твоё слово, твоя брань упали в дом врага. А то ругаешься среди своих детей, своей школы, учеников. И ненависть силы не даёт, не верь… Мы останемся ведущим народом Кавказа.
Вагабзаде… заде… Кто они? Беки, люди, полностью оторванные от своего народа, для которых испачкать людей, принести их в жертву — ничто. Знают: из их семей никто не погибнет, а свой народ посылают на бойню. Бекское, господское мышление: отправим столько-то скота на убой.
— А как Вы смотрите на простой азербайджанский народ? Каков его нравственный облик сегодня?
— Народ можно превратить в стадо, а можно каждого выделить из этого стада, толпы, сделать хозяином дома, открыть в нём способности к труду. Не знаю, я не могу проникнуться ненавистью к тому, что называется народом. Говоря «народ», я вижу деревенского труженика, земледельца с лопатой, девочку, идущую за коровой, согнувшихся женщин, работающих в полях. К тем, кто гремит нардами в чайханах, испытываю отвращение.
— А кого видите в Народном фронте?
— Всю сволочь. Праздный люд Баку, больших сельских городков и маленьких деревень. Страшно, что ответная волна нашей мести не найдёт у них соответствующей волны и погибнет именно хозяин коровы, девочка. Но ещё страшнее нравственное крушение человека — и для них, и для нас, — неизбежное, если это положение продлится долго.
— Наверное, знаю, что Вы ответите, но всё же хочу спросить: что для Вас Нагорный Карабах?
— Это мой дом, и я всегда буду стоять рядом с ним. Даже турок сочтёт меня предателем, если я от него откажусь. Это есть и в сознании моего народа. Мы будем последними дураками, если оставим Карабах. Карабах по площади такой же, как тот цветущий Израиль — четыре с половиной тысячи квадратных километров, — создавший свою нынешнюю плодородную землю из пустыни. А Карабах… Нам не нужно создавать новую плодородную землю: она есть, она наша, ещё должна расцвести и стать местом отдыха для всех нас.
Армения — не сиротский дом и не приют, чтобы насильственно изгнанные из Баку приезжали и хотели поселиться только в Ереване. Вон та плодородная райская земля: пусть едут, живут; куда же ещё, снова мусор в Америке собирать? Никогда!
— Человек сам распоряжается своей судьбой. Это выражение, как показывает время, часто отклоняется, подвергается глубокой деформации. Особенно сегодня чувствуем это мы, армяне. И невольно возникает первый вопрос: почему судьба так жестоко нас наказывает, не потому ли, что мы слишком человечны? Но остановимся на минуту, посмотрим туда, где получает свои соки завтрашний гуманист, человек, личность. Куда бы ни пошли, куда бы ни повернули полные вопросов взгляды, всё равно начнём с образования, в школе будем искать корни всех вопросов. Интересно, что Вы думаете о сегодняшней школе, которую мы хотим сделать национальной по облику и содержанию?
— Нужна глубокая реформа школы. Начинать надо со школьного здания. Ни одно не должно иметь территорию меньше гектара. Детям должно быть где дышать: посидев сорок пять минут, они теряют сознание. В классе должно быть не больше десяти-двенадцати учеников. Это так. Самая важная задача школы — не отрывать детей от жизни. Узбеки сегодня начали кампанию: почему их детей отправляют собирать хлопок? А что им делать? Нападай на прошлое: почему дети были рядом с пастухами? Нападай на Америку: почему с четырнадцати лет дети работают, чтобы к шестнадцати купить машину? Не нужно лелеять идею чрезмерного внимания к утраченному в прошлом. Армянская история, грабар, религия… Боюсь, что, возводя их значение в абсолют, мы теперь так впадём в крайность. Армянская история, оторванная от мировой, делает тебя узколобым: не понимаешь, что земной шар круглый, не знаешь, какая история разворачивалась в мире параллельно твоей. До сих пор вместо истории всего Союза преподавали историю России. Теперь мы проснулись и хотим учить только истории Армении. В этом состоянии справедливой обиды я снова боюсь, что вдруг будет вытеснен русский язык, дающий безграничную возможность приобщаться к мировой культуре. Вообще языки должны выйти на первый план в системе образования. Тех из нас, кто сегодня читает турецкую прессу, можно пересчитать по пальцам. Важность знания языка врага сегодня ощущается особенно.
Должны измениться типы школ. Ни одна хорошая школа не должна стать образцом для другой. Ни одна не должна повторять другую. Сколько способных, учёных учителей, столько типов школ. Гордимся: у нас была школа Татева, Амараса… Пустые слова. Допустим, восстановили Амарас, сложили стены, оштукатурили, даже сторожа назначили вместе с продавцом свечей. Дальше? Жизнь нужно дать школе, детское дыхание и тепло. Величайшей профессией должна быть учительская. Армянский национальный талант должен питать дело учителя. Это возможно лишь в одном случае: бо́льшую часть государственных средств нужно направить туда. Куда бросил золото, туда пойдёт энергия. Бросим золото в школу: сила, гибкость, инициатива и умение армянской мысли устремятся туда, школа проснётся. Пока она мертва.
Страна нуждается в учении, профессионализме, хороших политологах. Наверху возникла огромная армия недоучек с половинчатым языком. Это от отсутствия хорошей школы. Назвали её гуманистической, а ребёнок с первого дня в школе ничего, кроме проповеди и напрасной траты сил, не видит.
Летом на дорогах Америки увидел прекрасную картину: светлые пятнадцати-шестнадцатилетние девушки и юноши мчались за рулём открытых машин, словно парад. Машина была не целью, которой достигли и потому радовались. Я понял: они самостоятельные люди, уже готовые войти в жизнь. Однажды мы были в доме фресненского священника. Он позвонил сыну-школьнику: «Приходи на перерыв домой, гости с родины». Ребёнок пришёл на несколько минут и быстро вернулся на работу. Работал по четыре часа в день, на будущий год собирался купить машину. Если я обвиню американскую систему образования в негуманности, совершу преступление. Там родился великий Фолкнер, там появился великий Сароян. А здесь Сарояны становятся всего лишь Сарменами или Матевосянами — злыми на всех, узколобыми. Там я видел армянские школы, где детям дают азбуку жизни: английский, армянский у них на языке, умеют водить, знают компьютер, торговлю. Кому азбуки достаточно — хорошо, из других выходят замечательные люди, специалисты, учёные, политологи.
Американская школа произвела на меня впечатление превосходного телятника. Минимум, полученный в условиях наибольшего обеспечения — кормом и прочим, — достаточен для самостоятельной, обеспеченной жизни и даже положения в руководящих органах.
Национальный облик школа будет иметь тогда, когда в ней воспитают, вырастят настоящих специалистов, полезных нации. Будет ли эта школа в Ереване или где-то ещё, в церкви Амараса, Санаина или Татева, она должна быть связана с жизнью, быть не школой формул и бессмысленной проповеди.
— А необходимо ли сегодня в такой школе преподавать историю религии как предмет?
— Вопрос религии для меня прежде всего вопрос культуры: пение, история, культура. Преподавание религии в школе необходимо настолько же, насколько месроповский алфавит для знания языка. Знание религии откроет перед ребёнком двери к мировой культуре. Евангелие — величайший литературный памятник человечества. Лишить ребёнка соприкосновения с этим произведением значит отрезать его и от наследия Достоевского, Толстого, Нарекаци.
Страх рождён тьмой, тьма — недоученностью. Так почему преподаванием истории религии, то есть азбуки двухтысячелетней культуры человечества, не сделать образование ребёнка полноценным? Он станет смелее, бесстрашнее. Для нынешнего поколения это особенно важное свойство, потому что нам ещё предстоит долгий путь борьбы.
Интервью вела Вардануш ТОРОСЯН
«Дпрутюн», 13 февраля 1990 года.