Ереван — мой город: знакомый, как собственная кожа, близкий, до боли мой. Ереван — мой город. Больше всего я люблю его, когда распускаются самые красивые в мире цветы — тёмная сирень; потом за одну ночь зацветают тополя, и наутро город окутывает их полуреальный, полупризрачный туман; последними цветут лоховые деревья. Зачем я всё это пишу? Какое отношение это имеет к дальнейшему? Может быть, никакого. Может быть, самое прямое. В студенческие годы я его не любила. Для меня, выросшей на асфальте, он был сложен и труден: глубокую радость чтения непростой литературы легко было заменить детективом на каждый день, стремительной поэзией и прочим светским чтением. Терян говорил о Туманяне, что очень любит его, но его пафос — не его пафос. Я не была Теряном, однако точно знала: «его пафос — не мой пафос». В моём дворе ещё цвела сирень. Потом приходит время, когда доступную с первого взгляда страницу уже не читаешь. Цвели лоховые деревья, и я поняла: да, я выросла на асфальте, в деревню входила парадным шагом, но «Прозрачный день», «Мецамор», «Зелёное поле», «Старые горы под открытым небом», «Деревья»… написала я. Ни меньше. Ни больше. Литература не бывает городской или деревенской: она либо есть, либо её нет. Эта литература живёт во мне, в лучшей половине моего поколения; лучшей своей половиной мы — именно такие. Так мы держим на ногах себя и наши горы. И пусть все мы в той или иной мере — вьючные лошади, пусть наш бег часто — наш долг, зато в Ахнидзоре наш мир, наше осеннее солнце, наше похмелье; чёрт с ним, с Ташкентом, и…
— Как вы впервые пришли в Союз писателей?
— Я был наборщиком в типографии. Из множества самых разных материалов, поступавших туда, сами собой выделялись для меня материалы «Гракан терт»: всё, что касалось литературы, набирал я. Видимо, был хорошим наборщиком: заодно исправлял ошибки. Корректоры и сотрудники редакции впервые привели меня в «Гракан терт». Мне было двадцать — двадцать два года. Вернее, наверное, двадцать. Я поступил на работу в газету, потом в журнал. Здесь были дорогие мне люди: Амо Сагиян, Ваагн Давтян, А. Аристакесян, Г. Фелекян, другие… Это был мой мир. По существу, трудно оценить, что дал Союз писателей моей писательской биографии. Тут стоит бояться ошибки. Оглядываясь, я вижу в нём немало помех, но не будь Союза, не знаю, как сложилась бы моя писательская жизнь: был бы я профессиональным писателем или человеком, который занимается литературой от случая к случаю. Присутствие Союза трудно оценить потому, что уже сама мысль о его отсутствии страшна.
— Можно ли считать «Вернатун» Ованеса Туманяна «Союзом писателей»?
— С появлением туманяновского «Вернатуна» открылась и развернулась панорама армянской литературы — с её прошлым, настоящим и будущим. Вот точный ответ. «Вернатун» заново породил Абовяна и Саят-Нову, увидел и охватил времена Хоренаци, оценил Нарекаци, принял Теряна, создал вокруг себя широкий круг читателей. «Вернатун» открыл перед литературой горизонты. По сути, благодаря ему литература получила гражданский статус в жизни нации и общества.
— Как вы представляете себе сегодняшний Союз писателей Армении в новые времена, коренным образом отличающиеся от прежних? В чём его миссия сегодня?
— Я не настолько наивен, чтобы прямо связывать «Да будет свет», «Реквиемы», поэзию Амо Сагияна с деятельностью Союза: будто Союз существовал — и потому создавались шедевры. Мне страшно само отсутствие Союза. Когда я был свободным человеком, более или менее независимым, одним из известных людей республики, членом парламента и так далее, и так далее, даже тогда, даже у меня, свободного человека, отсутствие Союза вызывало чувство невесомости и головокружения. Так чувствовал и я, и тот юноша, та девушка, которые услышали призвание и отправились к Слову с большой буквы, но не имеют ни адреса, ни пристанища, которым, кажется, некуда идти. Союз писателей, возможно, маяк, возможно, обманчивый мираж — я и сам не знаю. Но ребёнок, которому суждено не стать лавочником, а прийти в литературу, будет уверен: у него есть своё министерство, ему есть куда идти, его дорога ведёт в определённое место.
— Значит ли это, что Союз сегодня добровольно возьмёт на себя роль няньки — вести куда-то, заботиться, воспитывать, лелеять?
— Хотим мы того или нет — да. Обогащать общество, поощрять его, добиваться от государства и народа гражданского статуса для барышни поэзии и господина прозы, утверждать этот статус. Литература — производство, по-своему не менее важное, чем та или иная отрасль. Всякая власть, заинтересованная в силе нации и в собственной силе, обязана создать для этого производства хоть сколько-нибудь благоприятные условия. У нас это будет сделано; государство сделает это через Союз писателей.
— Какими, на ваш взгляд, должны быть отношения писателя и общества? Каково место писателя в общественной жизни?
— Всё-таки помимо обязанности отражать действительность, исследовать и раскрывать жизнь — и выше этой обязанности — писатель должен одухотворять общество, создавать образы, которые его поведут. Мир ведут образы; народы мира проходят свой путь со своими образами.
— «Ты должен быть крестоносцем, пророком и мучеником»…
— Да. «На костёр и крест взойди не рабом, а героем». Звучит возвышенно; для нас, униженных сегодняшним днём, — слишком возвышенно. Но мы должны помнить, чьи мы сыновья: Хоренаци, Абовяна, Туманяна. Целые эпохи названы нашими именами: эпоха Хоренаци, эпоха Нарекаци… Этого забывать нельзя.
— Паруйр Севак говорил: хватит прятаться за спинами Нарекаци, Туманяна, Чаренца. Придёт время и спросит: а вы что сделали?
— Верно. Если в твоих словах есть упрёк, принимаю.
— В моих словах тревога.
— Тревога и упрёк — принимаю. И Туманян, и Чаренц были перед своим временем более открытыми, гордыми, смелыми, мудрыми, чем мы перед своим.
— И более беззащитными.
— Нет, более знающими, с более широким взглядом — чтобы воспринимать, охватывать и преобразовывать действительность. Другой вопрос: удалось ли им что-нибудь изменить?
— Вы согласны, что они больше принадлежали будущему, то есть нам, чем своему времени?
— Нет. Они принадлежали своему времени. И насколько их время — наше время, настолько они были и для нас. Они были тем, чем были. И писатели их поколения — от поколения 1870-х до поколения 1920–1930-х — были смелее и осведомлённее, деятельнее, шли дальше вперёд, чем наши, более осторожные и отступающие. Наши отреклись от духа властной инициативы и отдали руководство страной рабам тоталитаризма. Заслуживает это осуждения или нет?
— Власть не отдали добровольно: её взяли насильно.
— Не так. Люди лелеяли государственность, спасение нации. Государственность обрела более или менее терпимую форму, и естественно, что руководство страной отдали властям. Писателю оставили роль украшателя текста. Как в Средние века миниатюристам разрешалось лишь украшать главные библейские тексты, так и нам отвели роль миниатюриста, оформителя полей главной идеологии. Семьдесят лет нам было отведено это место. Но с первых же дней литература нашла себя и сумела новым содержанием превратить поля в основной текст. Так появился Чаренц, так родились другие монументальные произведения, давшие имя времени. Вместо того чтобы изображать социалистическую действительность средствами социалистического реализма, мы всё-таки нашли действительность и создали образ времени.
— Всегда ли этот образ был подлинным и правдивым?
— Народы и эпохи ведут образы, созданные писателями. Долг каждого писателя — создать образ, который поведёт его нацию. И если сегодня армянское общество идёт за тем образом, не поёт своей песни, не говорит своих слов, это слабость армянской литературы. Литература с урезанной ролью создала неполный образ, и народ теперь идёт за чужим образом, за тем, что выковал американец. Это не то, чему он сам поклоняется, не его кумир, не им найденное, не по его меркам созданное. В этом слабость нашей литературы.
— Как вы понимаете отношения писателя и партии? Как относитесь к партийности писателя?
— Писатель может двигать армии ангелов и дьяволов, но не состоять ни в той, ни в другой армии. Я дашнак, гнчак, рамкавар, член Армянского общенационального движения — и я не дашнак, не гнчак, не рамкавар, не член этого движения. Потому что, если я, скажем, дашнак, за моими пределами остаются другие партии, имеющие такое же и столь же полное право на национальную и общественную жизнь. Значит, я — все они, но не обязан заключать себя в рамки одной.
— Но писатель может быть членом партии?
— Почему не может? Может. И слава той партии, которая способна вместить этих гигантов всеобъемлющей мысли и чувства. Если партия настолько широка, что может вместить надпартийную всеохватность писателя, это говорит только о её качестве.
— Писатель и государственность, влияние писателя на государственную политику, его роль в отношениях государства и народа.
— Видение государственности нашло в нас убежище и защиту, доверилось нам. Армянская государственность — дитя армянского писателя. Бдительные Аршакиды и Багратиды жили в памяти армянского писателя, пробуждались в ней, разгорались и возродились как новая армянская государственность.
— Как сегодня писатель может влиять на государственную политику? Став посредником между народом и государством?
— С туманяновской и чаренцевской смелостью требуя от государственных мужей умственной и духовной закалки. Клинтон говорит о Черчилле: «Чтобы создать антифашистский фронт, он призвал всю силу шекспировского английского языка». Вот чем я наделил бы своих политических деятелей.
— А может, писатель должен быть в оппозиции и направлять политику с позиции оппонента?
— Непосредственно — когда нужно, и так тоже.
— Как бы вы охарактеризовали новое поколение армянских писателей?
— Есть люди достаточно чуткие к жизни, открытые и восприимчивые к новому искусству, к новым временам. С ними я связываю надежды. И как старший, и как председатель Союза писателей Армении я должен заботиться о них, видя в них бессмертие вчерашней литературы и своё собственное.
— В восьмидесятые многие деятели искусства жаловались, что их произведения не доходят до общества. Во время перестройки такая возможность появилась, но выяснилось, что публиковать почти нечего. Что нужно сделать сегодня, чтобы завтра не было «непонятых гениев»?
— Мы в тяжёлом положении не столько из-за вчерашней губительной литературной политики, сколько потому, что одна эпоха закончилась и началась другая. Предыдущую можно назвать эпохой литературы, иначе говоря, идеологий. Теперь мы вступили во время, в котором книге уготована трудная судьба. Добавь к этому особые трудности распавшегося СССР — и всё-таки будем надеяться, что у книги и писателя есть своё устойчивое место, что существует некая неизменная величина, которая рождает книгу и даёт ей жить.
— Какова в таком случае роль критики? Не кажется ли вам, что она переживает кризис, пытаясь преодолеть тот переход между эпохами, о котором вы говорите?
— Критике изначально отведено большое место. Сегодня, пожалуй, пришло время сосредоточить литературные силы именно в ней. Первой освоить новую эпоху должна критика. У нас может даже не быть хорошей литературы, но хорошая критика обязательна. «Сос и Вардитер» не имеет иной ценности, кроме этнографической; «Критика» Налбандяна — несомненная ценность. Сегодня критика должна пройти некоторый путь впереди литературы, хотя взаимная обусловленность этих явлений не позволяет одному сильно отстать или далеко уйти вперёд.
— Московский Литературный институт имени М. Горького сегодня почти недоступен. Можно ли создать подобную систему образования в Армении? Если да, какие учреждения должны для этого сотрудничать?
— Создание такой системы необходимо. Возможно, при университете. Но вернее всего сохранить связи с внешним миром: молодые должны выезжать, видеть мир, искать, ошибаться, находить. Эти связи терять нельзя. Выход — создавать такую систему и такие связи и здесь, и за пределами страны.
— Армения и вы в 2000 году.
— «Мне снится светлая река,
Мраморные дома на её берегах, —
Вокруг гуляют прекрасные девушки,
Рассказывая друг другу о моей жизни»…
Вот и моя родина, и я…
Ереван — его город. Он трудный человек. И поскольку с ним всегда боль этой страны, её тревога, её надежда, прошлое, настоящее, будущее, с ним трудно, без него — невозможно.
В литературе сменяются эпохи, и сегодня она пытается найти свой новый статус, новое слово-пароль, которым откроются двери будущего.
И под тысячелетним небом мира проснётся человек — может быть, ночью, может быть, рано утром. Холод белой бумаги станет камнем соблазна; белый лист покажется беззащитным и слабым перед грубой силой мира. Белый лист станет оплотом и опорой, чтобы в этом городе сначала зацвела сирень, потом за одну ночь — тополя, а под конец весны — лоховые деревья. Под тысячелетним небом мира этот человек обречён быть гением своего народа: без него народ потеряет свой путь, свой запах, свой цвет, свою память, свою историю, не умещающуюся в его границах, свои поражения, свои низости, свою ярость победы, свою страсть сражаться, свою любовь к любви… Сегодня этот человек — Грант Матевосян, человек, который даёт имя времени.
Анаит АДАМЯН
«Айастани Анрапетутюн», 8 июня 1996 года.