Армянский писатель, лауреат Государственной премии Грант Матевосян хорошо известен ценителям литературы. Писатель исследует разные развязки. Повесть «Хозяин», например, рассказывает о судьбе лесника Ростома Саргсяна, выступающего против цинизма и равнодушия тех, кто разрушает веру, любовь, надежду. В «Похмелье» писатель изображает городскую жизнь. Разные истории, разные судьбы. Но все их соединяет замечательный талант Гранта Матевосяна, его мировосприятие, в основе которого — ощущение человека как сына природы, сына своей страны…
— Как вы стали писателем, родившись в далёкой от цивилизации, забытой Богом деревушке? Когда впервые почувствовали свой дар?
— Наверное, в двенадцать-тринадцать лет. Однажды нас, детей, послали в поле собирать зелень для солений и еды. Жизнь была тяжёлой, месяцами не видели мяса, поэтому в ход шли все съедобные растения. Деревенские дети возвращались с большими охапками всяких трав, один ловкач даже сумел поймать одичавшую курицу. Все шли домой с полными руками, только у меня ничего не было. Пока ровесники искали зелень, я карабкался с холма на холм посмотреть, что там за горами. Снизу они видели, как я, маленький мальчик, взбираюсь на вершины высоких холмов. Моему детскому тщеславию этого хватало.
…В четырнадцать я оказался в городе. Помнишь рассказ Туманяна о том, как отец хотел вывести сына в люди? Они пешком дошли до города, и всю дорогу сын оборачивался к своей деревне, к дому. Так и я всё время оглядывался. Тоска не оставляла, тянула домой. Она возвышала, освещала в памяти всё связанное с домом: мать казалась уже не крестьянкой, а вскормившей меня Богоматерью, отец — мирным косарём, укрывшим меня под надёжным крылом, щитом защитившим от всякого зла и несправедливости мира. Эта тоска, стремление дойти до основ, рассказать всем, чтобы многие разделили мои чувства, — всё это создавало во мне желание писать.
Ещё воспоминание: умерла жена нашего сельского учителя. Не родственница, чужая женщина, чужая мать, даже не из нашей деревни, пришла туда замуж. Наш класс повели на похороны, чтобы было много людей. Все дети тихо стояли в стороне, и вдруг среди этой тишины я безудержно заплакал. Не знаю, что произошло: соприкоснулся с тайной смерти, поставил себя на место учителя, его умершей жены или осиротевших детей. Помню, потом меня долго приводили в чувство: брызгали водой, даже дали несколько пощёчин, чтобы я опомнился. Почему чужое горе ощутил как своё? Наверное, поэт уже жил во мне.
— Поэтических натур в мире бесчисленно много, а писателями становятся немногие. Видимо, нужны какие-то условия, чтобы определённые свойства души превратились в дар письма.
— В нашем доме был настоящий культ бумаги, чернил, книги — всего связанного со словом. Его передавала нам мать. Она считала: если ей самой не удалось, пусть хотя бы дети с помощью книги выберутся из тьмы.
Тогда родителям разрешали присутствовать на уроках, даже специально приглашали. До сих пор помню, как, заикаясь и запинаясь, читал в учебнике бездарные тексты бездарных русских писателей в не менее бездарном армянском переводе. Помню, на школьном утреннике мне поручили продекламировать:
Ахиллеса воспел Гомер,
Рустама Заля — Фирдоуси…
Как только дошёл до славословия Сталину, устыдился, покраснел и замолчал. Хорошо, помогла заведующая клубом Вардуш: выскочила вперёд, простёрла руки и сама продолжила. Такие стихи могли отвадить от литературы, если бы не мать. Она прекрасно умела рассказывать: не только рассказывала, а разыгрывала целые представления. Иногда я совершенно отчётливо слышу в написанном материнскую интонацию, даже ритм её речи. Если отступаю от него, значит, что-то написал не так.
— Грант, вы много пишете о деревенских людях. А в родной деревне читают ваши книги?
— Читают, даже пересказывают друг другу. Бывает, обижаются. После «Хозяина» долго сердились: нашли намёк на себя там, где я ничего не подозревал. Другие вспомнили тайные истории, о которых я лишь догадывался и намекнул в повести. Безопасный текст вдруг «вывел на свет» тайные малые и большие грехи, прежде никому не известные.
— Как думаете, может ли творить человек, живущий благополучно?
— Конечно, если душа глубока. Тем более если получил хорошее образование и воспитание. Разве Толстой и Туманян, хотя бы по нашим представлениям, не были благополучными людьми? Именно поэтому их литература полноценна, а не рождена чувством неполноценности полуголодного автора, как бывает сейчас.
— Но принято считать, что писатели обеспечены…
— Что ты говоришь! Писатели живут невыносимо. Будь они хорошо обеспечены, не хватались бы за случайные темы, не занимались бы литературной халтурой, сочиняя бессодержательные сценарии и инсценировки…
— Теперь и писатели, и читатели увлечены воспоминаниями. Как вы к этому относитесь?
— Как настоящая литература — дело немногих избранных, так и не всякие воспоминания, по-моему, литература. Когда они принадлежат перу настоящего художника, случаются прекрасные неожиданности не только в самих воспоминаниях, но и во внутреннем мире авторов. Андрей Битов однажды сказал: по его мнению, Пушкин, собираясь писать о Петре, неожиданно для самого себя превратился в царя. Изменился словарь, он заговорил по-царски. И в личной жизни судьба зло пошутила: и поэт, и царь на смертном одре, как известно, произнесли: «Выше, выше!» Как пишет Битов, Пушкин умер царём. А я думаю: поэт подчинил себе царя, глубоко узнал, понял его личность и принял в своё сердце.
Но Пушкин был гениален. Документальную прозу, как правило, пишут средние писатели, и большая часть обречена на неудачу. О реальных личностях невозможно написать равноценно, потому что однажды они уже состоялись. Человек один раз создаётся Богом и по существу не нуждается в повторном воспроизведении литературой или другим искусством. Ни люди, ни произведения не повторяются.
— Значит, не так уж хорошо, когда после смерти писателя его судьба становится материалом произведения?
— Именно так. Уже по этой причине в воспоминаниях появляется совершенно иной образ. И потом… Художник в конце концов находится в водовороте жизни и одновременно вдали от него. Это инстинкт творческого самосохранения. Художнику свойственны ощущение собственной беспомощности, чувство, что он лишний, незамеченный. Возможно, потому, что человек по природе одинок. Хотя ни в одиночестве, ни в коллективизме не вижу ничего дурного. Каждый выбирает близкий ему образ жизни. Конечно, все мы одиноки в рождении, смерти; даже самый близкий вряд ли захочет разделить со мной мою смерть. И всё же протягиваем друг другу руку помощи. Теряя близких, теряем часть себя и вдруг осознаём: каждый из нас составлен из многих близких и родных людей.
— Время от времени вы ездите в деревню работать или просто отдохнуть от города?
— Трудно сказать. Видишь, в каких условиях и работаю, и отдыхаю. За стеной соседский ребёнок часами учится музыке; уличный шум, бесконечные митинги, участникам которых я бессилен чем-то помочь, хотя бы мудрым словом.
— Но всё не так уж безнадёжно…
— В старину, когда волк нападал на стадо, ему бросали самую паршивую козу. Иногда зверь, не удовлетворённый лёгкой добычей, вступал в борьбу с пастухом, мог даже покусать его. Считалось, что это укус бешеного волка, значит, смерть неизбежна. Если на сороковую ночь человек не умирал, кризис прошёл, впереди долгая жизнь. На сороковую ночь вся деревня собиралась у пастушьего очага. Люди всю ночь пировали, играли зурна и дудук, пели, плясали, рассказывали интересные истории, ели, пили… Всю ночь не давали пастуху уснуть: боялись, больше не проснётся. Утром он был жив и здоров. Его одевали, набивали суму едой и вином, давали собаку в помощники, провожали к ожидавшему стаду. Наш народ сегодня, как тот пастух на сороковую ночь, ждёт рассвета. А мы с тобой, как гости пастуха, говорим о разном, надеясь: рассвет всё-таки наступит.
Беседу вёл Р. АРМЕНЯН.
«Труд», Москва, 09.05.1990 г.