— Господин Матевосян, несколько лет назад в одном из московских журналов было опубликовано Ваше интервью, которое в Армении встретили с недоумением и тревогой. Говоря о геноциде 1915 года, Вы сказали там, что довольно об этом говорить, довольно сыпать соль на старые раны. Несколько лет спустя Анар, словно воспользовавшись этим и весьма своеобразно развив Ваш тезис, назвал армянский народ «мазохистом». Зная Вас и Ваше творчество, я более чем уверен, что это было прискорбное недоразумение…
— Я понимаю, о чём идёт речь. Моей собеседницей была Алла Марченко, интервью было опубликовано в журнале «Вопросы литературы». Я говорил там, что каждый раз, когда заходит речь о геноциде, чувствую физическую боль, что от этих напоминаний я заболеваю. Окончательный текст интервью со мной не согласовали, оттого в нём и оказалось несколько досадных ошибок. Я принимаю прошлое своего народа как своё, в том числе и геноцид. Я хотел сказать следующее: о геноциде надо либо писать блестяще, либо не писать вовсе. Мне известны лишь несколько по-настоящему состоявшихся, высокохудожественных произведений о геноциде 1915 года. Это «Сорок дней Муса-Дага» Франца Верфеля, роман армяно-американского писателя Левона-Завена Сюрмеляна «К вам обращаюсь, дамы и господа» и «Горящие сады» Гургена Маари. Пожалуй, это лучшие произведения. При этом, если Верфель и Сюрмелян в каком-то смысле были наблюдателями, поскольку геноцид был для них предметом изображения, о Маари этого не скажешь. Он словно показал геноцид изнутри, ведь сам был его участником. Это всё равно что описывать болезнь собственного тела, собственную гангрену. В романе автор одновременно и маленькое беззащитное существо, горящее в пламени геноцида, и орёл, парящий над этими кровавыми событиями.
— Но как согласовать это мнение с утвердившимися в литературоведении обвинениями, согласно которым в романе Маари множество ошибок, в том числе политического характера? Писателя даже обвиняют в протурецком подходе…
— Согласен, в романе есть неточности, и объясняются они партийным подходом, мировосприятием писателя. Отбросив множество существующих точек зрения, он ухватился за одну, самую близкую ему по духу. И подчинил ей весь огромный документальный материал, которым располагал. Что же до протурецкой позиции Маари, то это очень сложный вопрос, его нельзя упрощать. Давайте попробуем его понять. Уроженец Вана, он имел моральное право сказать нам: с добрыми или дурными намерениями, но это вы разъярили турок, и вот к чему это привело. Мой родной город разрушен, мой очаг разорён, меня насильно изгнали из отчего дома, мои родные и близкие убиты и замучены…
— Ситуация поразительным образом повторяется. И сегодня мы снова слышим: ну что, этого вы хотели? Если бы не вы, мы жили бы с азербайджанцами в мире и согласии… Согласен, эти люди многое потеряли, пережили немало лишений, их тоже нужно понять. Но ведь есть и другая правда: Карабах был нарывом, который рано или поздно должен был вскрыться…
— Некоторые западноармянские политические деятели — Орманян, Отян и другие — были сторонниками реформ; их целью было добиться для армян автономии в составе Османской империи. Они сотрудничали со своими турецкими единомышленниками и надеялись на мирное, политическое решение Армянского вопроса. Но утверждать, будто геноцид был результатом армянских провокаций, будто резню армян в Сумгаите, Кировабаде и Баку, блокаду Армении и Арцаха можно объяснить естественной ответной реакцией азербайджанцев, — по меньшей мере безнравственно и нелепо. Это объяснение, навязываемое турками. Всё равно что убийца, оправдываясь, скажет: виновата жертва, потому что плохо себя вела.
— Несколько лет назад говорили, что после «Сумгаита» Вы не можете творить, что с тех пор не написали ни строки. В таком состоянии были многие наши писатели. Но сегодня народ как никогда нуждается в слове писателя. Многие вновь вернулись к литературной работе, к активной деятельности. Что Вы сказали бы об этом: депрессивное состояние всё ещё продолжается?
— Да, продолжается. И порой мне кажется, что никогда не пройдёт. Но литература не со мной началась и не мной закончится. Геноцид сломил Туманяна, но тот же геноцид дал жизнь Чаренцу. Именно в страшные годы геноцида Чаренц начал создавать свои шедевры, начал писать художественную летопись своей эпохи. Так что я возлагаю большие надежды на наших молодых писателей, которые открытыми глазами смотрят на жестокости и варварства, совершённые над их соотечественниками и близкими…
— Между тем особые надежды возлагались именно на Вас, ведь Ваш авторитет особенно велик. Не сочтите за упрёк, но невольно вспомнился Айтматов: он не упускал случая подойти к микрофону — объяснял, разъяснял, комментировал, учил, давал советы…
— Это тоже нетрудно объяснить. Дело в том, что моё право выступать по телевидению было передано Айтматову. То есть он говорил за меня, за Василя Быкова, Нодара Думбадзе, Олеся Гончара, Юстинаса Марцинкявичюса — словом, от имени нашего многонационального писательского братства. Айтматов, с одной стороны, был сыном империи, с другой — убеждённым сторонником децентрализации. И, наконец, он был одним из тех, кто преданно служил перестройке, правой рукой Горбачёва, проводником его идей.
Вообще я никогда не был в равных условиях с Чингизом Айтматовым. Ему легче было говорить о дружбе народов: героями его книг были казах и киргиз, а эти народы очень и очень близки друг другу в этническом и этнографическом отношении. А теперь представьте моё положение: ведь мне нужно было находить точки соприкосновения между армянами и азербайджанцами, изображать их дружбу. Между тем эта дружба была очень искусственной, склеенной на слюне и нередко приводила к печальным происшествиям и неудачам. Более того, я был твёрдо убеждён, что все азербайджанцы, от мала до велика, точат на нас нож.
— В результате боль армянского народа так и осталась невысказанной, замкнутой в самой себе, чужой и непонятной другим народам мира. Как бы то ни было, как Вы восприняли распад империи?
— Империя распалась, обрушилась на всех нас, этот распад прошёл через каждого из нас и, что бы мы ни говорили, причинил нам большую боль. И я спрашиваю себя и других: неужели нельзя было избежать стольких потерь, стольких бесчисленных стёртых судеб?
— Но ведь империя всё равно рано или поздно должна была распасться. По-моему, особенно сожалеть не о чем.
— Сегодня мы задним числом сводим счёты с империей, но ведь эта империя кормила и одевала всех нас; мы улыбались, смеялись, были довольны жизнью, были полноправными хозяевами собственной жизни. Насмехались над нашими целующимися взасос вождями, повсюду сталкивались с политическим и бытовым двуличием, лицемерием, фарисейством, но всё-таки худо-бедно жили. И я говорю: да здравствует наша вчерашняя жизнь со всеми её упущениями и искажениями. Кстати, наше, пожалуй, единственное сегодняшнее приобретение — правда. Хотя и это единственное приобретение при желании можно поставить под сомнение. Мы заплатили за него очень дорого: вокруг нас хаос, разруха, голод и лишения, убитые, заложники, беженцы… Вокруг нас обескровленная Армения, Грузия в огне гражданской войны, разъярённый Азербайджан, бросающийся на себя и на других, и… всеобщее недоумение, подавленность, чувство безысходности… Вам это может показаться нелепостью, аномалией, но да здравствует вчерашняя империя! У России есть свои интересы и своя миссия на Кавказе. Вы можете говорить что угодно, но факт остаётся фактом: двести лет люди здесь не перегрызали друг другу горло.
— Но почему Вы не говорили об этом раньше — на начальном этапе перестройки или в первый период карабахского движения?
— Я был против распада империи, потому что понимал: ветер перемен может смести мой малочисленный народ. Я был против горбачёвской перестройки, потому что предвидел неизбежные, необратимые последствия, которыми была чревата эта «перестройка». Но согласитесь: заявить на митинге, что ставить вопрос о самоопределении Карабаха очень и очень опасно и преждевременно, было бы великой дерзостью и кощунством. Не только я — никто не осмелился бы это сказать. Прежде я был хозяином империи. Я был хозяином двадцати двух миллионов квадратных километров. А сегодня Севану и Зангезуру угрожает самая реальная опасность. Прежде я мог позволить себе вмешиваться во внутренние дела России: в своих повестях и рассказах я мог критиковать и высказывать недовольство, и со мной считались; никто не говорил мне: а ты кто такой, чтобы учить нас жить? Убирайся в свою Армению. А сегодня мне говорят это на каждом шагу.
— Как Вы представляете себе наше нынешнее социальное положение?
— Да хранит нас Бог. О каком социальном положении может идти речь?
— Можем ли мы сблизиться с Турцией?
— Как говорится, всё в руках Божьих. Иногда мне кажется, что это возможно, но, когда я слышу антиармянские выступления Озала или Демиреля, мне становится ясно: нам, армянам, в Турции делать нечего. И я снова поворачиваюсь к России. Пусть это будет разорённая Россия, Россия казаков, алкоголиков, наркоманов, сифилитиков — но однажды оттуда пришло нечто похожее на спасение, и это вселяет в меня надежду.
— Но ведь именно Левон Тер-Петросян, имея в виду Турцию, говорил, что нет вечных врагов и друзей…
— В своё время я воспринимал митинговые выступления Левона Тер-Петросяна, Вано Сирадегяна и других как детскую игру. Они напоминали мне мальчиков, у которых дома есть интересная книга: прочитав несколько страниц, они спешат рассказать друзьям то, что узнали, а потом бегут домой читать дальше. И я ждал, что вот-вот откуда-нибудь явится высший разум в образе сильного мужа и велит освободить площадь. Но он так и не пришёл. Разум так и не восторжествовал, и театр абсурда продолжается по сей день.
— Как Вы относитесь к руководству республики?
— Наше существование опирается на триединство «страна — народ — государство». Под страной я понимаю территорию с её природными богатствами: землёй, лесами, озёрами, реками. Я не говорю об Армении «от моря до моря», но необходимо, чтобы у страны была критическая масса. У нас нет такой страны, то есть нет необходимого количества этой критической массы, способного перейти в качество. И не нужно ссылаться на Люксембург: это несопоставимые категории. Отсутствие страны разрушает триединство. Давайте вместе попробуем ответить на вопрос: что может сделать наше правительство в сложившейся ситуации? Допустим, у нас есть запас продовольствия на два месяца. При правильном управлении, то есть правильном распределении этого продовольствия, его может хватить не на два месяца, а на полгода. Так что, если смотреть в корень, в наших нынешних трудностях и лишениях виновато не столько правительство, которое не умеет руководить экономикой республики, сколько то, что мы отрезаны, оторваны от всех контекстов — и союзного, и мирового. Прежде мы жили, и жили неплохо, потому что нас кормило и снабжало огромное государство. Мы представляли это государство, говорили от его имени, не чувствовали себя сиротами, брошенными на произвол судьбы; напротив, чувствовали себя сильными и уверенными, потому что за нами стояла могущественнейшая страна, готовая защитить нас и наши интересы. Наши отходники ездили в разные республики на сезонные работы, учёных направляли в Москву для исследовательской работы и повышения научной квалификации, от несправедливости местных властей люди искали защиты и справедливости в Москве. Вы можете ругать советское время последними словами, рисовать самыми чёрными красками жизнь нашего народа в те годы — это ваше дело, ваше право; но не забывайте, что именно в те годы были созданы многие вершины армянской культуры, искусства и литературы. А теперь мы оказались в совершенно неестественном положении: под угрозой все сферы нашей жизни — и социальная, и экономическая, и политическая, и культурная… Под угрозой наш генофонд, а также этот маленький обломок территории, который называется Арменией. Меня тревожат и мучают многие вопросы, которые я хотел бы задать нашему правительству, нашему президенту Левону Тер-Петросяну. Я задам им эти вопросы, но только тогда, когда у меня самого будут на них ответы.
— Господин Матевосян, чем объяснить, что Вы ни разу не выступили в парламенте? Если я ошибаюсь, поправьте меня.
— Нет, Вы не ошибаетесь. Ошибся я, согласившись стать депутатом. Просто у меня было устаревшее представление о характере парламентской работы. На деле оказалось, что эта работа требует большой энергии, огромного напряжения сил, безраздельной отдачи. Я понимаю тех людей, которые прежде ни в одной области себя не проявили, не могли найти своё место в жизни, а в парламенте смогли раскрыть свои способности, обрести себя. Но я более или менее сумел проявить себя в литературе, у меня было постоянное дело, определённый круг интересов. Так что мне не следовало заниматься не своим делом. Повторяю: мне казалось, что парламент будет собираться три раза в год на два часа, чтобы единогласно одобрять все указы и решения. И поскольку моя воображаемая модель парламента совершенно не совпала с действительной, я буду рад прекратить депутатскую деятельность и вернуться к литературной работе.
— Кого из русских писателей Вы могли бы назвать своим другом?
— Долгое время мне казалось, что мы подружимся с Валентином Распутиным, но наша близость так и не переросла в настоящую дружбу. Не могу назвать своим другом и Виктора Астафьева, творчество которого очень высоко ценю. Иногда мне даже кажется, будто это я написал его произведения. Пожалуй, слово «дружба» больше подошло бы к моим отношениям с Андреем Битовым.
— И последний вопрос. Что нас ждёт в ближайшем будущем?
— Знаете, я никогда не принимал позу прорицателя, никогда не считал себя всезнающим. Единственное, что могу сказать с уверенностью: я безоговорочно верю в свой народ, верю, что он найдёт верный путь, найдёт в себе достаточно жизненных и нравственных сил, чтобы преодолеть нынешние трудности и с честью выйти из всех жестоких испытаний, обрушивающихся на его голову.
Беседу вёл Гурген КАРАПЕТЯН
«Урбат», 30 октября 1992 года.