— Почему время для нас остановилось — и уже давно? То, что было насущным, скажем, во времена Хоренаци, насущно и сегодня. И все люди, которых мы помним и знаем, по сути, становятся нашими современниками…
— Они действительно становятся современниками, родными по крови и по мысли в одном вечном для армян вопросе: спасение нации они видят в государственности. Этот главный вопрос возвеличивает их до исполинских размеров — от Хоренаци до Абовяна, Туманяна, Чаренца. Этот же вопрос во всех измерениях становится их слабостью, слабостью армянской литературы. Вместо иных погружений в себя, иных глубин — повсюду вечный вопрос государственности. Стена, к которой неизменно подходили и в которую упирались наши великие мужи. То есть они одновременно делали то, что русская действительность, русская жизнь разделила между двумя своими великими фигурами — Петром Великим и великим Пушкиным. Для культурного величия русская жизнь избрала Пушкина, а задачу двигать государство вперёд поручила Петру. В этом смысле в Туманяне Пётр и Пушкин соединены: и ослабляют, и усиливают друг друга. Мой Туманян, не имея за спиной Петра Великого и по-императорски взяв на себя национальный вопрос, сделал его сущностью и слабостью своей литературы.
— Вот уже десять лет вопрос государственности будто бы решён. Почему же мы по-прежнему считаем актуальными вопросы, поставленные ещё Хоренаци? Если латиноамериканская литература смогла оторваться от своего национального вопроса, обратившись к метафизике и мифотворчеству, то в нашей действительности не осталось ничего нового ни для письма, ни для мысли. Что написано — написано, что продумано — продумано. И… ничего не сделано. Более того — ничего и не делается…
— Мне тоже было больно думать: почему Сальвадор Дали не возник в Армении — в моём Сарьяне? То же самое и с другими. Сколько раз армянская эстетическая мысль, прикоснувшись к миру метафизики, к тому, что за пределами физического, отступала из-за национального вопроса. Сарьян, да, стоя на границе метафизики — вспомни его период сказок, — отступил, чтобы изобразить герб Армении, символ гармонии и заботы. Те, кто соприкоснулся с миром Маркеса и Дали, тот же Чаренц, возвращались к Армении, к Родине, к армянской истории: поэта втягивали в государственное мышление.
— Может быть, мы не были готовы к независимости и восстановлению государственности? Как Вы сказали, веками всё бродило, веками обдумывалось и всякий раз упиралось в ту же стену, которая никак не разрушалась, не падала. Но десять лет назад, по нашей воле или независимо от нас, стена рухнула. Почему же мы не можем шагнуть вперёд и стоим теперь уже перед местом, где была несуществующая стена? Может быть, нам было проще думать, что мы будем бесконечно в неё упираться, а ни её разрушения, ни того, что будет потом, мы не только не продумали, но даже не увидели? Не представили. Или наших сил хватало только до этой стены.
— …Что мы сделали до сих пор? Подвели баланс потерь и приобретений или нет?
Что независимость отняла и что дала?
Сам ход был неверным.
— Кто должен был это сделать? Мы всё говорим: не сделали, не сделали… Кто должен был сделать, почему не сделал? После 1988 года каждая следующая власть повторяла ошибки предыдущей и добавляла свои. Чем мы, например, лучше вавилонян, ассирийцев и других, исчезнувших? Может, мы тоже исчезли, просто пока этого не понимаем.
— Что мы должны были сделать, чтобы сказать: мы состоялись, мы есть?
— В прежней стране мы могли выйти и на общесоюзную, и на мировую арену, могли выразить себя, а теперь…
— В той стране мы были. Не очень хорошо, не очень плохо — были. И снова будем, когда окажемся в новой стране, в большой стране всемирной демократии, как полноправные члены, какими были во вчерашней стране.
— Но мы хоть что-нибудь делаем? Или сидим и думаем: «Упал бы Гитлер в детстве с камня» — пусть Армения станет Швейцарией, станет Японией, а сами ничего не делаем, чтобы Армения стала хотя бы Арменией.
— Помнишь Чаренца, «Наирийскую идиллию»? Напомню:
Однажды я зашёл в наш революционный музей.
Сидел там заведующий и спокойно беседовал
С очень известным командиром отряда. Выйдя, я
«Иди, — сказал своему другу, — зайди в музей:
В нашем революционном музее невозмутимо сидят,
Беседуют наирийский Дан и дядька Махно».
Однажды я так напомнил эти строки, и меня спросили: кто такой этот наирийский Дан? Я и до сих пор не знаю, кто был наирийским Даном. Действительно пришло поколение, невежественное перед собственной историей, не знающее её, не жаждущее ни науки, ни познания мира. И при таком невежестве оно не может стать поборником никакой идеи, способной вести вперёд.
— А у нас вообще есть то, что называется историей? Или кто как придётся…
— Истории как летописи развития империй и национальных государств у нас нет. Возможно, наша история шла так, что, не находя для себя образца в мировом историческом опыте, не сумела быть написанной нашими учёными. История у нас, конечно, была: амиры, служба твоих сыновей при чужих императорских дворах, благотворительность, история твоей религии и культуры, история твоих общин за рубежом, твоих переселений. Это тоже история. Но почему история падения и возрождения евреев становится историей и Библией?
— У евреев история ясная: её всегда направляла одна цель; наша — клубок противоречий. Взять хотя бы двадцатые годы XX века: они играют себе с датами и…
— Не говори «они»: никаких «их» нет, это мы, все мы.
— Хорошо. Наши майские события 1920 года были восстанием или мятежом? То же в феврале 1921 года: восстание или мятеж? Пока не знаешь, какой урок извлечёшь? Ведь урок восстания один, урок мятежа — другой. Мы очень сузили свою историю: каждый смотрит со своей точки зрения и то, что видит, превращает в оценку эпохи и события.
— Майские события, по моему впечатлению, были восстанием, которое, к сожалению, не победило. В юности я испытывал «дашнакскую» гордость: Сепух с шестьюстами маузеристами подчинил двухтысячный гарнизон Александрополя, где был и будущий маршал Баграмян. Как ни жаль, восстание не удалось; иначе Карс, Ардаган и Нахичевань были бы нашими. После поражения восстания Москва стала смотреть на Армению как на националистическую страну, какой она была при царе с её стремлением к независимости, и наказала её: Армения потеряла территории.
— Но Россия тем самым наказывала и себя…
— Чем?
— Армения ведь была частью России, потеря нашей территории была и потерей её территории.
— А ей что! Теряла в Армении — приобретала в Азербайджане, а чтобы завоевать ещё и симпатии Востока, получала такого союзника, как Турция. Разве не так?
— Наверное. Но почему каждые пять лет нашей страны и нашей жизни мы посвящаем стиранию предыдущих десяти?
— Я не из тех, кто стирает. У меня свой писательский принцип: все, кого родила мать-Армения, — мои сыновья, за всех я отвечаю.
— Но господствует общественно-политическое мышление, которое каждую предыдущую власть называет прежним преступным режимом…
— Это от крайней партийной пристрастности. Чтобы облегчить себе дело, берут ничтожную часть большого целого и блестяще с ней справляются: статья, сочинение или короткий день у власти удаются, а большая история рушится.
Ещё со времён первого парламента был путь круглого стола. Первая республика погибла из-за нашей партийной пристрастности, слабость третьей — тоже в ней. Мы должны преодолеть партийный эгоизм.
— Почему не слышен Ваш голос? Почему каждый день создаётся партия и ничего нового не добавляет к тому, что уже есть?
— Макиавелли говорил: «Общества любят, когда даже величайшие и самые человечные идеи навязываются им силой». Моисей силой навязывал своему народу слово Божье.
— Почему государство не прибегает к этому «насилию»? В шесть-семь лет мы не горим жаждой учёбы и стремлением грызть «гранит науки»: родители ведут нас в школу и до невесть какого класса заставляют учить уроки. Почему власть не берёт на себя роль родителя по отношению к своему народу?
— Мы ни к чему не испытываем жажды. Молодой азербайджанский писатель, едва войдя в литературу, поднялся и отправился в путь: добрался до Вологды — увидеть Василия Белова, поехал в Иркутск — нашёл Распутина, приехал в Ереван — познакомиться со мной. Он жаждал узнать: в каком мире живёт, куда входит. Как птица, решил исследовать и узнать границы того неба, в котором ему летать.
Среди нас такой жаждой, пожалуй, отличались люди раннего пробуждения: в европейские университеты поехали Никол Агбалян, врачи, историки, экономисты, Шант — поколение после Абовяна. Мы не народ, жаждущий знаний. После них появилась невежественная, узколобая интеллигенция. Национализм и «геноцид» считались мерилом гражданского мужества и познания, хотя сами по себе ничего не значат…
— Может быть, мы не находим общего языка с самими собой?
— Я отдаюсь надежде, что у народов и эпох есть чувство чести и мы не позволим, чтобы после нас наша страна и наше время стали пустыней.
— Возможно, но мы всё отступаем. А если мы не способны жить сами по себе? Если нам нужен чей-то сапог — Москва, Ктесифон или, может быть, Вашингтон? Или хотя бы Нью-Йорк.
— Это тоже путь, но не говори «сапог». Во времена сапога мы жили в большой стране, теперь должны стать частью большого мира.
— Как? Нет системы ценностей: все критерии исчезают, всё одно и то же, всё равноценно. Кто что хочет, говорит; кто что хочет, делает. Нет ни меры, ни веса, ни оценки…
— Один русский писатель в шестидесятые годы опубликовал рассказ «Вирунин». Революция, вши, нэп, белая гвардия, гонения, победа красных — от Чёрного моря до Южного Кавказа и дальше. Весь класс прославился: солдаты, командиры, герои, — а одного из мальчиков нигде не было видно. Ещё в школе он был немного странным: хотел создать вечный двигатель. И после войны приходят к нему и видят: в сарае в какой-то деревне Тамбовской области он построил вечный двигатель.
Будем надеяться, что кто-нибудь из нас строит в своём сарае вечный двигатель.
— В литературе это возможно: красиво, впечатляет, даёт идеал. А в жизни никакой вечный двигатель, как мы убедились, вовсе не строится, потому что это просто невозможно… Зато мы теряем поколение в поисках того самого двигателя. Или совсем впустую.
— Поколение, да, потеряли.
— Как же тогда соединить цепь?
— А что у нас вообще соединено, чтобы и это соединилось?
— Чтобы у нас был завтрашний день, сегодня нужно соединить эти звенья. Хотя бы три вопроса мы должны решить сегодня.
— Какие вопросы?
— Превратить эту территорию в страну, государство и Родину; решить карабахский вопрос; раскрыть преступление 27 октября. По какому из них хотя бы намечается ответ? Получается порочный круг: пока эти вопросы не решены, не знаешь, что станет с культурой, с промышленностью, с сельским хозяйством… Мы не можем решить ни одного вопроса, потому что не решили карабахский, а карабахский не решаем, потому что наша страна с каждым днём слабеет; одно зависит от другого, мы отступаем, и конца этому не видно.
— Карабах нельзя отдавать ни в коем случае.
— Ни отдаём, ни забираем… И в том же положении оставить не можем. Нет у тебя и первого лица…
— Да, первого лица нет. Каждый мог бы стать первым лицом, если бы дал себе на это право.
— Почему не даёт?
— Не видит себя ни правым, ни полноправным.
— Тогда к чему вся наша бравада?
— А представь, что у твоего народа не будет ни мечты, ни романтики, ни памяти… Что ты будешь делать?
— У мечты, романтики, памяти в основе должна быть хоть какая-то сила, какая-то ценность, чтобы с другими можно было говорить на равных… Кто что дал слабому, кто с ним считался? Мы народ, празднующий 1700-летие, а даже начинающими христианами не стали.
— А кто среди всех твоих народов мира такой глубокий христианин?
— Не знаю, но что не мы — это точно…
— Мы вышли побеждёнными из тяжёлой экономической и политической борьбы, и нам снова навязывают те же правила: выдерживать конкуренцию — твоему рабочему с рабочим, торговцу с торговцем, писателю с писателем. Должны выдержать.
— Но чтобы выдержать эту конкуренцию, прежде всего нужен дух, верно? Я должен увидеть, понять своё завтра, чтобы соответственно жить сегодня, готовя завтрашний день. Если бы мы не шли к независимости осознанно, не участвовали в референдуме всем народом, то вряд ли выдержали бы три-четыре года холода, голода, тьмы, войны. Ведь именно этот дух обеспечил не только выживание, но и победу…
— Повернуть назад невозможно, просто невозможно.
— Всем народом мы равнодушны, инертны или разобщены: будь сколько угодно чистым, в болоте хотя бы запах тины к тебе пристанет. В чём спасение?
— Спасение… Наше положение, конечно, никуда не годится, но и враг не бог весть что. Под небом есть место для нас обоих.
— Опять надеяться на других?..
— Сколько лет ты шёл за чужим флагом? Десять лет назад о чём мы говорили при встрече: в какой стране ты побывал? Где был твой Бог, куда ты ходил на паломничество? Стены разрушили, а паломничество всё продолжается.
— Тогда мы жили надеждой на свет в конце туннеля, теперь не только света — самого туннеля не видно. Может быть, нужно найти какую-то идею…
— Не нужно искать идею, какую идею? Твой изготовитель телевизоров должен делать телевизоры как японец, твой изготовитель машин — машины как немец; ты должен вытеснить его с рынка, твой драм обязан давать хлеб наравне с европейскими деньгами, такими ухоженными, обласканными. Какая идея?
— Почему мой драм не даёт мне хлеба?
— Мы всё время, словно барышня, хотим кому-нибудь понравиться — в Европе или Америке. Никогда не шли своим путём с гордо поднятой головой, не делали того, что должны, не нравились самим себе.
— Почему?
— Я буду говорить своё слово, идти своим путём, у меня будет своя армия. Мы сделали эти шаги и увидели, что получилось. Наказали 27 октября. Возможно, это напугало остальных наших должностных лиц; возможно, не прямым словом, но нам очень хорошо дали понять, что мы должны делать. В таком случае руководители моего народа проявляют большую робость, если слушаются повелевающих голосов и ведут себя в угоду тем, кто владеет нашим небом.
— Но ведь можно найти общее между нами и хозяевами нашего неба? Хотя бы точки соприкосновения интересов.
— Очень трудно. Даже если в естественных науках дважды два — четыре, здесь по законам мироздания не знаешь, чему это равно. Найти общий ответ очень трудно.
— Потому что не найдено соотношение ответственности и власти: почему «я» не отодвигается ради «мы»?
— Стране нужен царь, а царю — воля: царь и царская воля.
— Будут ли они у нас?
— Как гражданин Республики Армения, я подчинюсь любому правителю этой страны, если это подчинение создаст единство и вызовет уважение к нам у других народов и племён. Вазген Саргсян шёл этим путём, потому ему и не позволили идти дальше.
— Почему его теперь порочат? Он уже умер, безопасен…
— Это ужасно. Я приберегаю своё слово, чтобы когда-нибудь всерьёз высказаться об этой травле.
— Почему когда-нибудь? Почему не сейчас? Если сейчас не остановить, для Вазгена, Демирчяна и других это уже ничего не изменит, но мы выбиваем почву из-под собственных ног, почву страны.
— Меня высмеяли, когда я первым сказал: увидеть полководца Вардана в исторической дали легче, чем рядом с собой живого Спарапета. Найти Бога за сто или тысячу лет легко, но увидь в своей матери Богородицу, а в брате, в своей плоти и крови, — своего Спарапета.
— Высмеяли из страха. Силы боятся, а далёкие и умершие безопасны. Живые сильные люди неуправляемы и опасны. И испугались не только Вас и Ваших слов, но и того, что Ваши слова воплотятся в жизнь.
— …Да, освяти и подчинись, потом уничтожь… Это приносит какой-то очень странный покой с запахом смерти.
— На языке политики это называется стабильностью.
— Завершённая, блестящая и мёртвая, как перламутр, стабильность, из которой ничего не рождается, которая и есть сама смерть. С цветом смерти и мёртвой твёрдостью.
— В одном из интервью Вы сказали: «Кто мы такие, чтобы раскрыть 27 октября?» Вы и сейчас так думаете?
— Сказал и говорю, помня, кто распоряжается процессом по делу 27 октября.
— Как же нам быть?..
— Сама литература и история раскрыли столько прекрасных, высоких качеств в тысячах и тысячах людей твоего народа — прежних и нынешних…
Посмотри на свой народ, опирайся на эти качества и рассматривай их на фоне других.
— Главный герой Вашей литературы — Хозяин, её стержень — идея Хозяина…
— Хозяин в нас, рядом с нами, мы не должны позволить ему разрушать.
— …А что нужно сделать, чтобы он строил, а не разрушал?
— Нужно видеть в нём созидателя. Видеть мужество. Землю и победу. Стремление к красоте. Видеть силу, опираясь на которую мы преодолеваем удушье и не задыхаемся.
— Основа Вашего оптимизма реальна или…
— Это вопрос подхода.
Пётр связал руки всей Украине, казачеству Запорожской Сечи, погнал их на север — возводить Петербург на только что завоёванных болотах. Закрыл границы, чтобы в Россию не ввозили товары, чтобы русский мужик работал сам. Это был мужской поступок. Мужской риск. В своей стране делай свой шаг. Не пристраивайся к чужому шествию. Пусть у тебя будет своё. Во главе нашего шествия был не наш флаг, сотканный нашими руками, — мы пошли за чужим шествием. По дороге появились мужчины, сумели на поле торговли, обмана, войны быть проницательными, тонкими, умными, волевыми, воинственными; создали армию, заставили мир считаться с нами, подтянули под себя нашу жизнь, как собственного коня, и пустили её вперёд, сумели вызвать зависть — и тяжело за это заплатили.
Заплатили мы.
Но если однажды это было возможно, возможно и снова. Это не был чудо-ребёнок. Наше чувство чести, наше мужество снова обретут себя. У народов и эпох, повторяю, есть это чувство чести, они не оставляют после себя пустыню.
— …А искусство, культура, литература?
— Литература создаёт Христа. Лука, Иоанн, Матфей, Марк писали Евангелие. Была создана Книга, и она преобразила весь мир. Хачатур Абовян возродил прошлое Хоренаци, полководца Вардана. Прошлое нации и её будущее. А твоя литература что делает? Литература — это Раффи, можешь отречься? Это Абовян, Туманян, Чаренц — отречёшься?
— И сегодня — они?
— Они — всегда. Сегодня нет больших имён, но давайте немного посмотрим и на себя: почему вчера были, а сегодня нет? Почему Паруйр Севак ещё вчера был более ощутимым присутствием, чем полководец Вардан?..
И всё же, если сегодня площадь пуста, вина не современников, а времени. В двадцатые годы Чаренц грянул, как молния, и собой заполнил площадь, потому что за ним стояло всемирное революционно-демократическое движение. Твой народ был готов к этому удару. И сегодня есть светлые, хорошие имена — немного, но есть.
— Как Вы оцениваете минувшие десять лет?
— Это судьба. Мы были такими, и другими не стали бы. Случилось то, что должно было случиться.
Что мы сделали, чтобы этого не было?
То, что я считал упущением, с гораздо большей силой осуществилось у наших соседних народов и закончилось неудачей. Были Чечня, Грузия, Азербайджан, Югославия…
То, что Левон Тер-Петросян сделал или не сделал и что закончилось нынешним положением, при другом повороте закончилось бы трагедией.
Для всего народа и для меня отсутствие Вано, смерть Вазгена, порча, искажение образа остальных — страшная потеря. Они стали бы общенациональной силой в присутствии властного императора. Нынешние присутствующие тоже испорчены и искажены, их отсутствие ощущается ещё сильнее, чем отсутствие убитого Вазгена, изгнанного Вано.
Чем был бы Пушкин без России, чем были бы колокол или орган без храма?..
Если бы мы были друг для друга солдатом и командиром — каким прекрасным было бы наше единство!
— Хорошо, но разве в нас не должно быть мести, кулака, чтобы хотя бы ответить на несправедливый удар? Разве не должны мы сделать так, чтобы у тех, кто бьёт нас по голове, болела рука? Разве не должны ненавидеть, кусать, хранить память и боль? Разве не должны вычистить из себя грязь, мусор — должны терпеть, прощать?..
Мы Аветик или Ишхан?..
— И Аветик, и Ишхан — это мы. Мы должны защищать себя. Своё существование защищают зубами. Тебе принадлежит уважение врага или его презрение?
— Уважение.
— Тогда будь сильным, своего другому не отдавай.
Сколько отдашь — столько заберут. Заберут — станут сильнее, станут сильнее — будут презирать.
Теперь сам решай: ты Ишхан или Аветик…
Анаит АДАМЯН
«Аяцк Ереваниц», № 4, 2001 год.