По случаю присуждения Государственной премии СССР прозаику, лауреату Государственной премии Армении Гранту Матевосяну корреспондент нашей газеты Анжела Ованнисян встретилась с писателем и попросила его поделиться размышлениями с читателями «Советской Армении».
— Уважаемый Грант Игнатович, вы исследуете маленький Цмакут, и ваша находка — человек — входит в большую семью человечества. Как вы понимаете формулу «литература — человечество»?
— «В начале было Слово», — сказано в Священном Писании. Слово — начало всего. История человека начинается со слова. Оно упорядочило вселенский хаос, выделив и назвав в нём свет, тьму, звезду, человека, траву. Слово — ключ к тайне мироздания. Поэтому «литература» в предложенной формуле означает для меня величайшую ответственность перед человечеством. Культура создаёт страну, создаёт народ. И я думаю — убеждён, — что культура страны, развязавшей войну, тоже соучаствует в этом отвратительном деле разрушения человека. Значит, она нуждается в самоочищении. Если сегодня существует армянская диаспора, причины не исчерпываются географией нагорья, завоевательными племенами и так далее. Ответственна и культура: значит, где-то она не справилась со своей ролью собирающего, объединяющего, придающего целостность начала.
Литературные образы ведут народ. И если сегодня я чувствую себя хорошо, не верю в войну, то ещё и потому, что сегодняшний срез литературы не предвещает войны, не обнаруживает болезни господства. Возьмите любую литературу — армянскую, русскую, французскую, английскую: там нет ничего, что разрушало бы человеческое ядро. Армянская литература, достойная участница мировой литературы своим эпосом, Хоренаци, Нарекаци, Абовяном, Туманяном, Чаренцем, отличается особым альтруизмом. Её породили страна и народ, которых вечно разоряли, обижали, дробили. Каждый сын нашей нации носит боль утраты. Казалось бы, мы должны были стать «злой силой в Божьем раю». Но посмотрите, как гармонично колышется вся армянская литература; как охотно наши великие имена, отягощённые болью, принимают на себя боль вселенной, как согласны нести крест спасения человека.
Вспомним, где родился Уильям Сароян, где Мартирос Сарьян, где Туманян, Тороманян. Географические мосты между ними увидеть трудно, но сказанное ими заквашено на одной закваске: это Человек как абсолютная ценность, величина превыше всего, ответственность за его судьбу, совесть, честность. Послушаем нашу песню, послушаем Комитаса, армянскую поэзию, обратим взгляд к храму Рипсиме: цель — любовь к человеку, спасение человека. Великий Сарьян, каждой клеткой впитавший ужас геноцида, писал силу, оплодотворяющую землю; неистовый взрыв его цветов не страшится никакого суховея. Сарьян не писал Зло, не искажал чудо мира картинами гибели. Его свет разливается справедливо, благовестно. Сравните армянскую народную сказку «Хозяин и слуга» с татарским вариантом: у нас младший брат довольствуется условленной платой, в татарском варианте обманом похищает и увозит ещё и жену богача. А Пепо, обманутый, обиженный, возмущённый Пепо, говорит только: «Тьфу на твою честь, ага Арутин!» — и считает свой суд состоявшимся. Такова вся наша культура: всегда добивается суда совести. Думаю, Торос Тороманян чрезвычайно верно определил сущность нашего искусства: «Красота искусства других народов волнует, часто возбуждает и тревожит, а красота нашего искусства умиротворяет, успокаивает, ведёт к созерцанию».
Меня просто сводят с ума наш эпос, наши сказки, наш мятежный, отрёкшийся от мира Младший Мгер, который выйдет из пещеры, когда пшеница станет величиной с орех, а ячмень — с ягоду шиповника. Ведь это Завет народа! И как полны веры сказители эпоса: верят в миф, в божество, любят, прощают, смиренны, отважны… Каждый год обязательно читаю и заставляю читать членов семьи. Всё это так прекрасно!
— Как вы считаете, что связывает ваше письмо с армянской и мировой литературой?
— Мне было четырнадцать, сильным я не был, но поскольку рядом были восьми-одиннадцатилетние, оказался самым сильным. Пахарь передал мне плуг, сам ушёл на охоту. До сих пор в ушах, как гудела земля под плугом. Сверху луна, на ярме ребята. Наш урожай, наша земля, пахали… Ребята на ярме дремали и по одному капали, как спелые груши. Все они потом стали порядочными людьми. Все без исключения.
Несколько лет назад в деревне я осмелился пойти косить. Теперь ослаб: выпивка, курение, кофе. Кошу и вижу: на холме человек стоит, смотрит на меня. Стоит и смотрит. Мне стыдно, как я кошу, но, кося, приближаюсь, приближаюсь — оказывается, ребёнок.
— Как же так, — говорит, — косить не умеешь, а папиросы куришь?
— Давай поедим, — говорю.
— Хлеб у меня высох, не могу разломить. Фруктов нет? — В горах хлеб на ветру сохнет очень быстро. — Вечером что делать будешь? — спрашивает.
— Пойду в деревню.
— Эх… Приходи ко мне, отца здесь нет, заодно товарищ будешь.
Вечером я пошёл к мальчику. Отец уже три дня как оставил сто пятьдесят телят шестилетнему сыну, сам ушёл за больным. В тот вечер вернулся. Вернулся, легко, совсем легко, едва заметно погладил мальчика по голове.
— Потерпи, хлеба дам, — сказал.
Мальчик повис на полке, забрался наверх; рубашка задралась, пупок открыт. Снял с полки миску с мёдом, поставил между ног:
— Воды дай, — сказал отцу. И пока отец нёс воду, упал на спину, слабо мыкнул, уснул. Сладко уснул… Знаю, это мужчина: себя прокормит, меня тоже, если сто пятьдесят телят держит.
О них моё письмо.
Отцу семьдесят семь, он косит. В мокрые осенние дни, если на полчаса выглянет солнце, должен косить. Знает, что скошенное сгниёт от дождей, но раз сейчас солнце, траву скосит, должен скосить. Не для себя косит, для колхоза. Его выгода тут не прямая, опосредованная, но прямо перед ним — трава, солнце, совесть. У моего отца Игната ещё со времён пеших дорог привычка: увидит на дороге камень — должен откинуть в сторону. Неважно, дорога ли это их деревни, аштаракская, ереванская… Лежит на дороге камень — должен быть убран. Это поступок хозяина страны, хозяина земли, хозяина камня.
Однажды Саян спросил: доводилось тебе пасти коня на меже между двумя полями? И я вспомнил: я был голодным мальчиком, мне дали коня секретаря райкома — отведи попаси. Конь ел, конь наливался, я насыщался. Так оно и есть. Любишь коня, а с ним любишь всё — живая красота.
Человек портится от безделья. Всякий раз смотрю на землю, разрушенную колёсами машин, и вспоминаю нашу пшеницу военных лет. С гектара получали восемь центнеров, плохая пшеница, с горохом. Жили полуголодно, почти все восемь центнеров отправляли на фронт. Рядом с этой пшеницей рос человек. Он не загнал бы скот в соседское поле, в колхозное. Это были пахари и сеятели, одно они знали окончательно: землю обманывать нельзя. Рядом с тем полем, засорённым горохом, рос прекрасный народ.
Мы потеряли эту крестьянскую сущность. Теперь человек земли стоит, заложив руки за спину, и смотрит, как машина делает его работу. Теперь мы бросаем хлеб на свалки. Хлеб!
Всё написанное мной — о моём мире, о знакомых мне людях. Иногда меняю имена — обижаются, иногда не меняю — теперь по-другому обижаются. Для меня каждый реальный человек дороже всяких абстракций, потому что из абстракций образуются батальоны: столько-то людей погибло. Каждый реальный человек — труд веков, тысячелетнее создание. В любом цмакутце есть шекспировская трагедия, шиллеровский полёт, толстовская чистота. Зачем же мне выдумывать человека, выдумывать жизнь? Я фотограф, документалист своей страны, и существующая жизнь меня вполне удовлетворяет.
— От чего вы хотели бы спасти человека — цмакутского и не только?
— От самонадеянной культуры, которая собирает армии, несёт свои идеалы оружием в чужую страну, навязывает людям, словно есть идея выше человека. Вспомним и проклянём Александра Македонского, Наполеона, Гитлера. Страшно, когда такие эпидемические «идеи» вспыхивают в больших народах. В согласии со своей страной и её идеологией я вижу свою миссию в том, чтобы пробуждать уважение к человеку, к каждому, к конкретному человеку.
К изначально прекрасному, трагическому, героическому человеку.
«Советская Армения», 22.11.1984 г.