Последним гостем «Орагира» в этом году стал председатель Союза писателей Армении, прозаик Грант Матевосян. Ниже мы предлагаем читателям его беседу с журналистами с некоторыми сокращениями.
Вопросы «Орагира»
— За время существования Третьей Республики Армения наши деятели искусства — писатели, художники, композиторы — словно не могут найти своё место. То оказываются в политике… Словом, впечатление такое, что они занимаются всем, кроме искусства. Есть ли, на Ваш взгляд, место интеллигенту в нашей сегодняшней действительности? И какое?
— Вопрос немного затёртый, я к нему уже обращался и, наверное, опять должен повторить лучшую формулировку, которую дал на этот счёт. Меняется эпоха. Мы перешли не от Второй Республики Армения к Третьей, а от одной эпохи к другой. После революции нас законсервировали, мы отстали от мира, и вдруг ворота распахнули. Мир хлынул в нас, мы хлынули в мир. Республика идеологического характера внезапно оказалась в другом положении, в другой среде. И в этой среде мы все растеряны — и интеллигенция, и политики. Я сам истосковался по чистым площадям, по неполитизированному языку, неполитизированному поведению, по обычной жизни гражданина. Если быть хоть немного честными перед совестью, надо увидеть: нынешнее положение, когда нет выдающегося писателя, художника, было таким же и вчера. Пустыня, в конце концов, существовала и вчера. Армянская литература вроде бы в общем и целом была, но опять-таки её не было. Не было этих индивидуальностей. И теперь мы потрясены нашей действительностью, растеряны. Я рад каждому мало-мальски сносному тексту: люди могут вновь обрести себя и что-то сказать. Я радовался и радуюсь, что Размик Давоян смог продолжить «Реквием». Очень хорошо, что он смог преодолеть всё и написать вторую часть «Реквиема». Хотя в ней нет ни прежней энергии, ни свежести юношеского взгляда. Есть ещё несколько авторов. Например, Агаси Айвазян. Я ушёл от вопроса?
— Мне интересно, считаете ли Вы возможным существование неидеологического государства?
— Если капитализм — идеология, если капитализм не что-то естественное, значит, неидеологических государств быть не может. Но, по-моему, это не идеология.
— Но любая действительность всё равно нуждается в осмыслении и выражении. И в основном этим занимаются писатели, деятели искусства. Однако сегодняшняя Армения не получает выражения в искусстве, не получает его и её будущее.
— Мы были растеряны с первых дней. Когда нам дали независимость, мы вроде бы не были воодушевлены, потому что никто не понимал, что с нами происходит. Действительность не вошла в наше языковое мышление, не стала нашим словарём. Действительность пошла своим руслом, а её восприятие в поэзии, прозе, политических партиях — совсем другим. Действительность нам не далась. Мы оказались не в силах вобрать её в себя. Журналисты иногда обвиняют писателя, интеллигента в уклонении от действительности. Но это не вина. Тяжёлая действительность либо не далась писателю, либо далась с трудом.
— Знает ли сегодня в Армении писатель, интеллигент, что ему делать? Видит ли свою задачу, представляет ли её?
— Скажу по своему опыту, по своему ощущению: я не вижу своего читателя. Не вижу той девушки в конце аллеи, которая сидит и читает мою книгу, положив её на колени, и для которой я герой. Боюсь, мы все потеряли читателя. Но будем считать, что это временно. Будем надеяться, что народ снова увидит свою перспективу и ценности вернутся на свои места.
— То есть, как время вытеснило художника, так оно и вернёт его?
— Возможно. Но сегодняшняя действительность — наша беда, и мне хотелось не быть в этой беде одному. Приехала группа журналистов из Франции. Я спросил: у вас тоже не читают книги? Он спокойно достал записную книжку, подсчитал и сказал, что за последние годы во Франции продано миллион двести тысяч экземпляров Камю. Выходит, французский журналист оставил меня одного с моей бедой. Но вообще уменьшение роли книги заметно не только здесь — так во всём мире. И это не вина писателя. Некоторые отмечают незаметную смерть армянской литературы, а на самом деле речь обо всей литературе. Я вижу смерть книги. Иногда думаю и о том, что виноваты мы: мы должны суметь заставить общество принять книгу. Как, собственно, сумел Камю. Но у нас очень немногие выдерживают.
— Вы сказали, что отмечаете ослабление влияния книги. Что тогда заменит её в нашей жизни?
— Когда-то Геворг Эмин говорил: нога Левона Иштояна заменяет мою голову. Он был обижен. Но не надо обижаться. Нога Левона Иштояна давала обществу ту эмоцию, которую должна была давать голова Эмина. А эту эмоцию могут обеспечить многие вещи: телевидение, кино, оформление улицы, машины, походка девушек, одежда. Всё это восполняет ту эмоциональную нехватку, которую вчера народ в своей поношенной одежде восполнял «Ацаваном» Наири Зарьяна. На фоне новых обстоятельств появится группа писателей, способных превратить всё это в опору и подняться над этой действительностью. Как на фоне вчерашней серости поднимались вчерашние фигуры. Уверен: писатель не умрёт, литература не умрёт.
— За последний год произошли события, о которых Ваше мнение пока неизвестно.
— В те старые, добрые, хорошие времена, когда не было политических споров, а политические разговоры возникали лишь случайно, я говорил: если бы создавал партию, создал бы консервативную. Пойду ещё дальше назад и скажу: к независимости я относился с оговорками. Я вошёл в Третью Республику не с аплодисментами, а со страхом, с опасением, потому что видел потери, которые сегодня с огромной силой продолжают расти. Тогда я видел, что народ уже собрал чемоданы. Все помыслы людей были за границей. И тогда основная часть доходов поступала от работы на выезде. Здесь столько работы не было. Эта земля не могла удержать на себе столько людей. Естественно, чтобы как-то устроить свою жизнь, человек должен был уехать из этой страны. Я смотрел на всё это со страхом. Достаточно было небольшого толчка, чтобы это кое-как сложившееся хрупкое тело под названием Армения осело, развалилось. Этого я боялся. Ни Левон Тер-Петросян, ни незрелые, живущие своим эгоизмом «политики» — будь то Зорий Балаян или Сильва Капутикян — не были для меня светом в окошке. В отношении ко всему этому было бессердечие, всё это было глупостью, и я держался с оговорками.
Мой друг, художник Акоп Акопян, говорил: то, что должно произойти здесь, решают в другом месте. Я обижался, что он отводит нашей стране роль объекта, а не субъекта. Но прав был он. Что касается последнего времени, меня очень тревожит одно: здесь не терпят ничего, что обретает устойчивость. У нас не терпят ни складывающейся демократии, ни складывающейся диктатуры. Внешние силы не терпят здесь мира. Обманом, подкупом они умеют перетягивать людей из нашей среды на свою сторону. Это несомненно. Об этом говорит первый период, воплощённый Левоном Тер-Петросяном: его сумели опорочить, втоптать в грязь, испортить руками Вазгена Манукяна. Теперь период Роберта Кочаряна. Увидите: и этого не потерпят. Через кого-нибудь, чьими-нибудь руками великие державы разрушат этот мир, чтобы обеспечить здесь своё прокурорское присутствие. Я за мир, пусть даже диктатора. Любого потрясения я боюсь, любое меня тревожит.
Вопросы других СМИ
— Вчера Роберт Кочарян своим указом учредил литературную премию «Золотая трость». Что Вы думаете об этой премии?
— Придётся начать немного издалека. Много лет назад мне присудили премию комсомола. Покойный Вардгес Петросян очень переживал, что премию дали не ему. За ночь всё устроили: на стол первого секретаря ЦК положили записку, в которой меня назвали пьяницей и безнравственным человеком. Продолжение впоследствии рассказал секретарь комсомола Степан Погосян. Он говорит, что ранним утром Кочинян вызвал его и рассказал эту историю. Степан Погосян сказал: надо не давать премию ни тому, ни другому — ни Вардгесу, ни Гранту. Что я хочу сказать… Мало было мусора, теперь ещё эту премию придумали.
У нас эту премию очень скоро дискредитируют. К тому же непонятен механизм, который обеспечит её действительно достойному. Если достойного нет, пусть в тот год премию не дают. Дискредитируют… Как дискредитировали ордена? Раздают ящиками, и очень скоро грудь всего населения республики будет украшена медалями.
Кто решит, какой писатель достоин? Победоносный полководец Роберт Кочарян? Формы опять не нашли. Может быть, правильнее было бы положить немного денег в карман одному-двум писателям, чтобы они пару лет спокойно просто писали. Левону Хечояну, например. Если будут давать ему, пусть дадут в виде премии.
— Как Вы относитесь к Роберту Кочаряну?
— Два раза Кочарян произвёл на меня самое хорошее впечатление: в интервью российскому тележурналисту Караулову и потом, когда был премьер-министром Армении. С тех пор мне нечего сказать.
— А почему Вы сейчас не пишете?
— Если честно, перо выпало у меня из руки. Главная причина — отсутствие той девушки в аллее, которая читает мою книгу, положив её на колени. Я её потерял. Возможно, она есть, но я её потерял. Том Паруйра Севака тиражом в шестьдесят тысяч расходился за один день. А теперь шесть томов Севака выставлены за шесть тысяч драмов — и не покупают. Это большой удар. Напечатали две тысячи экземпляров Чаренца: пятьсот то ли продали, то ли не продали.
Есть и другая причина: мне негде сесть, уединиться, закрыть глаза на нашу действительность. Не могу очистить уши от этого шума 1988 года. Не могу отрешиться от этой действительности. Не знаю, кто поможет мне вернуться к моему прекрасному делу. Я хотел бы к нему вернуться.
«Орагир», 26.12.1998.