— Кто был и каким был герой армянской литературы XX века?
— Герой армянской литературы XX века был наследником героя XIX века. Художественная, философская мысль армянской литературы XIX века, склонная к абстракции и наделённая народнической миссией, призвала себя просвещать и вести нацию. В России — к социальным преобразованиям и спасению русского народа, у нас — возглавлять национально-освободительную борьбу. Эта литературно-художественная, философская, общественная мысль не видела действительность такой, какова она была. Наделила себя спасительной миссией и видела действительность сплошной тьмой. Спасать ей предстояло совершенно непросвещённые, угнетённые, измученные слои; угнетателями для армян были курдские и турецкие беки, в России — царь и баре. В редких случаях люди редкого гения — Туманян, Чаренц и другие — замечали ошибку своей миссии: действительность проявлялась совсем иначе, чем в их апостольских представлениях. Литература пришла к самоисправлению, к исправлению своей позиции, и у нас появились спасённые фрагменты, выводящие нас в пространство мировой литературы, настоящей, великой литературы: «В бесконечность», «Ануш»… Сравните первый вариант «Ануш» с его социальными акцентами и последний, который уже беседа с бесконечностью. Именно «В бесконечность», «Ануш», «Дантова легенда» и «Командир Шаварш» Чаренца, многие страницы Бакунца стали спасёнными страницами армянской литературы. Они показывают, кто был и каким был её герой XX века, сколько мы потеряли из-за апостольской миссии и каких вершин достигли благодаря самоисправлению.
— Это в начале века, а в середине?
— В середине века литература, призванная стать украшением на полях идеологии и государственности, лишь художественным воплощением и орнаментом великой идеи марксизма-ленинизма, уже в первых попытках находила совершенно самостоятельный путь. Отчасти инстинктивно, а во многих случаях сознательно она находила своё призвание — и отступала, сдавала позиции, потому что продолжала прежнюю миссию: доносить до масс новые идеи посредством художественной литературы. В середине века у нас тоже были спасённые авторы, хотя вновь с огромными потерями; наша литературная мысль, по сути, отставала от мировой литературы. И всё же у нас снова были имена и произведения, способные составить тот внушительный том, благодаря которому наша литература относится к живым литературам, а не к ряду мертворождённых сочинений. В тяжёлых обстоятельствах, в минуты тяжёлой ответственности, когда ты, читатель, хочешь создать для себя из своего армянского языка учебник-Евангелие, ты нередко обращаешь взгляд к зарубежной литературе: спасительное слово приходит оттуда. Наше чувство чести, чувство чести национального языка и литературы заставляет относиться к армянской литературе чуть ласковее, чуть бережнее. Имён не называю, но этот внушительный том есть.
— Кто был героем армянской литературы конца XX века? Сколько бы мы ни говорили о кризисе, литература была, жила, книги и писались, и издавались. Что эта литература давала читателю, искала себя или читателя? Что это была за литература и чья?
— Если говорить откровенно, по собственному опыту: произведение, которое, как мне казалось, будет говорить со временем, теперь, вижу, хочу я того или нет, уже принадлежит прошлому, боюсь, даже глубокому прошлому. Это литература, рождённая совсем другой азбукой, чем азбука сегодняшней литературы.
— Ваши слова наводят меня на мысль, что сегодня у нас та же ситуация, что в начале века: страна, которую мы не знаем, страна, чьи художники несут выдуманную миссию, не связанную с действительностью.
— Параллель с началом века мнимая, сходство поверхностное: война, судьбоносные минуты… Литература и действительность начала века были прямыми наследниками предшествующего времени. Коммунисты взяли на себя ту же идеологическую миссию. У писателей не было совершенно новой задачи: освоить новую азбуку, заговорить с действительностью на новом языке. Они говорили языком предшественников. Тем же языком Пушкина, Некрасова, Туманяна, Достоевского, Толстого, Андреева, Горького. Новый язык не требовался. А нынешний армянский писатель оказался в беспрецедентном положении.
— В чём сегодня миссия писателя?
— Создать язык для прочтения времени. В этих обстоятельствах очень немногие писатели прошлого помогают новому писателю говорить с сегодняшней действительностью.
— Что означает «государственный заказ» на литературу?
— Означает, что государство не может остаться один на один с этим чудовищем, называемым действительностью, без литературы: как Сталин без Шолохова, Ханджян без Чаренца, президент Америки без Фолкнера.
— Ещё Ованес Туманян говорил: «Литературе нужна национальная защита». Чего мы сегодня ждём от писателя и литературы?
— От нашей литературы мы требуем устойчивого присутствия в нашей действительности.
— Что Вам сейчас хочется читать как читателю?
— Книгу, заряжающую положительной силой, то есть несущую как можно более глубокое знание действительности. Книгу, которая ободряет меня, просвещает перед лицом действительности, дарит мужество и свет мысли. Проницательность взгляда, умение увидеть сегодняшний день в истории, не бояться его и сделать свой народ хозяином самого себя.
— Мы то и дело говорим: кризис культуры, кризис искусства, кризис литературы. Наконец, это частный кризис или общий общественный застой, от которого происходят и другие отступления?
— У нас это кризис общественного строя и общества, состояние страны, истощённой и побеждённой в тяжёлой схватке Востока и Запада; ещё много времени потребуется, чтобы прийти в себя. Но и не скажешь, что кризис обошёл победителей.
— Любой кризис при всём разрушительном воздействии несёт и какое-то положительное, рациональное начало. Когда мы найдём это положительное и когда попробуем с наименьшими потерями выйти из круга, который сами замкнули? В конце концов, какова наша национальная идеология, которая должна была избавить нас от заблуждений?
— Сложные вопросы. В основном их основания не литературные и не культурологические. Национальная идеология вырастает из состоявшихся явлений искусства и культуры — архитектуры, музыки, пения, науки, литературы, — которые говорят с человеком и придают обществу форму. Акоп Акопян замечательно сказал: уберите с площади здание Дома правительства — и нация рассыплется. Совокупность всего этого и есть национальная идеология. На мой взгляд, национальная идеология — это цветы и горы Сарьяна, «Ануш» Туманяна, «Командир Шаварш» Чаренца… А такие-то, такие-то, такие-то произведения — не национальная идеология. Художественно состоявшееся произведение становится национальным содержанием.
— Что нам сегодня делать, чтобы стать состоявшейся нацией?
— Иметь много Терьянов.
— Но за сто лет «Грядущий день армянской литературы» был написан только однажды.
— Даже если бы Ваан Терьян не создал теории, его стихи уже были национальной идеологией. Созданием нации. Язык наделялся бессмертием.
— Мне всегда казалось, что Терьян вошёл в нашу историю не столько своими стихами, сколько утверждёнными им новым мышлением, культурой, психологией, языком. Его присутствие в армянской литературе с современным ему героем было мирной революцией, не воспринятой в своё время, возможно, не воспринимаемой и сегодня.
— Да. Терьян слово за словом, понятие за понятием вошёл в армянскую литературу, в армянскую действительность. То есть «был воспринят в своё время, воспринимается сегодня».
— Какими должны быть отношения литературы и политики? Каков разумный вариант их взаимодействия?
— Литература должна быть литературой, политика — политикой. Если политика не вобрала в себя литературу, значит, это не политика этого народа. Если политика не выросла из своей литературы, из своей культуры, значит, либо культура и литература очень бедны, либо политика чужая. Обе должны были стать содержанием этого общества. Литература должна быть настолько богата, чтобы вмещать всю действительность и иметь ответы на все её вопросы; политик должен вырасти из того же общества, в твоём Черчилле должен жить твой Шекспир.
— Как преодолеть изоляцию, обособленность армянской литературы от движения мировой литературы?
— Какую изоляцию? Или обособленность? Откуда?
— На дереве мировой литературы наша литература — ветка, которая вопреки законам природы когда хочет цветёт, когда хочет покрывается листьями или ломается, независимо от остальных ветвей и корня.
— С небольшим запозданием, но мы шли вполне в общем русле.
— Тогда почему среди признанных авторов мировой литературы сегодня нет армянских писателей?
— Армянская литература поддерживает свой народ, а её народ живёт среди всех народов. Чего ещё ты хочешь? Шекспиров ищешь?..
— Я сейчас перевожу Джойса и не уверена, что какой-нибудь ирландец у себя в стране переводит какого-нибудь армянского писателя. Почему? Тем более что в постановке и решении вопросов армянские писатели мало уступают тому же Джойсу и другим знаменитым фигурам мировой литературы. Вопрос не в уровне, а в известности и признании, в востребованности в мире. Может быть, дело ещё и в том, что для признания великим писателем нужна большая, сильная страна.
— Мы часть европейской культуры; после революции были долгие годы противостояния, лёд холодной войны ещё не растаял. Стандарты единой мировой культуры европейские, а мы по политическим обстоятельствам оказались в презираемой её части. Политическая изоляция, возникшая из-за идеологического противостояния, распространилась и на культуру. Это положение сохраняется и сейчас.
— Современные технические средства могут преодолеть эту изоляцию. Например, какое произведение какого армянского писателя представлено в интернете? И по какому принципу?
— Очень хотел бы, чтобы этот вопрос решался на государственном уровне, чтобы создали редакционный совет из авторитетных людей и он определял, какой писатель с каким произведением должен войти в интернет. И не только писатель. Армянское искусство, армянская культура, армянская наука могут и должны иметь в интернете свои избранные достижения.
— Интернет как раз может стать прекрасным средством преодолеть обособленность и представить миру наши ценности. Это задача Союза писателей или государства?
— Это задача Союза писателей при содействии государства. Власть должна заботиться об укреплении своего искусства ради собственной устойчивости и силы. В начале века этим занимались отдельные люди: один Манташев заменял государство — финансировал Туманяна и Комитаса, давал студентам образование в центрах России и Европы, создавал нацию, укреплял себя.
— Возможно, это моё субъективное ощущение, но между Вашей литературой, которая сформировала мышление и мировосприятие нескольких поколений армян, поведением своих героев заставляет человека думать, учит любить и ненавидеть, иметь память и зубы, бороться и мстить, и Вашим образом в интервью и общественной деятельности, где Вы призываете людей к доброте, уступчивости, спокойствию, к мирной и согласной жизни, есть разница. Какой Грант Матевосян настоящий?
— Возможно, во мне действительно произошёл перелом и слово моё обрело совсем иную направленность. Все мы изменились. Изменилось время. Изменилась страна. Изменились Вы. Изменился критерий настоящего и ненастоящего. Сдвинулись границы естественного и сверхъестественного, физического и метафизического.
— Который из Ваших дедов был настоящим — Аветик или Ишхан?
— Я собирался написать вторую часть «Деревьев», где кто-то третий, беспристрастный, заново рассказал бы те же события, где подлость вступила бы в союз с силой и они не уничтожили бы друг друга, а жили вместе. Думал: напишу, присоединю к рассказу — получится новая повесть. Но случилось то, что случилось, и действительность, бывшая во мне воспоминанием о прошлом, не стала текстом; ужасная реальность устранила необходимость пересказывать то же самое. Теперь нужно говорить о другом или суметь охватить всё случившееся, свести в общую картину, обобщить и оценить вчерашний день, чтобы найти точки отсчёта для сегодняшнего. Ничего тяжелее, чем в «Командире Шаварше» или «Ануш», не происходит, но выходишь не подавленным, а с улыбкой, потому что перед глазами открытие искусства, чудо: ты присутствовал при рождении, а не при смерти. При рождении искусства. При превращении действительности в искусство. Нужны радость открытия и чудо познания…
— Почти все писатели шестидесятых, выйдя за рамки знакомой темы, либо умерли, либо перестали писать, во всяком случае, не остались теми писателями, художниками, которые выражали главное слово страны, народа, времени. Что произошло и почему?
— Произошло то, что часто происходит с нами, писателями. То, что когда-то произошло с Толстым, когда он отказался от искусства и обратился к политике. Приходят времена, когда перед лицом действительности заниматься литературой безнравственно. Со всеми нами случилось одно и то же: перед этой действительностью уже невозможно было выводить литературные трели. Вано и Вазген должны были продолжать писать хорошие рассказы, Левон — расшифровывать иероглифы? Невозможно. Но мы, писатели, люди умирающие и воскресающие; как говорит Сароян, мы умираем не один раз. Так что оставайтесь ждать нашего воскресения.
— Каково сегодня Ваше самое большое желание как армянского писателя?
— Самое большое желание армянского писателя — иметь армянского читателя. Единственное желание: видеть дом армянского читателя залитым тёплым светом, его самого — за работой, уверенным в завтрашнем дне, с радостью, льющейся на лице. Видеть его свободным от этой среды отчуждения и разобщённости.
— Кто должен сделать первый шаг — армянский писатель или армянский читатель?
— Первый шаг мы сделаем вместе. Александр Мясникян и Егише Чаренц заряжали друг друга и были силой народа, как и народ — их силой. По случаю пятидесятилетия окончания Второй мировой войны президент Америки заметил: Америка жила обособленно и безопасно на своих уютных берегах, защищённая океанами, и не собиралась вмешиваться в европейские дела. Но появился Черчилль и, пустив в ход всё своё знание шекспировского языка, вовлёк Америку в войну. Значит, и президенты, и само общество были так насыщены Шекспиром, настолько были сыновьями одного отца, что сразу нашли друг друга. Это идеальное состояние взаимоотношений государства, общества и их литературы. И мы недалеки от него.
Анаит АДАМЯН
«Айастани Анрапетутюн», 22 января 2000 года.